Смех как государственная измена: за что СССР лишил Войновича гражданства

Представьте абсурд: человека выгоняют из страны не за шпионаж, не за взорванный мост и не за ночные листовки. За книгу про придурковатого солдата, который потерял самолёт в огороде у бабки Плечевой. Смешно? Ещё как. Но именно так всё и было. Сегодня, 26 сентября, Владимиру Николаевичу Войновичу исполнилось бы 94 года — повод вспомнить, как государство умудрилось испугаться собственного отражения в кривом зеркале сатиры.

Испугалось. По-настоящему. Так, что подписало указ.

Родился он в 1932-м в Сталинабаде — том самом городе, который вскоре переименуют в Душанбе, а страна вокруг к тому времени успеет переименовать саму себя не один раз, только не заметит этого. Отца, журналиста, посадили в тридцать седьмом; мальчик рос при матери, без особых иллюзий насчёт справедливости устройства мира — а откуда им взяться. Школа. Армия. Потом — чего только не было: слесарь, плотник, укладывал шпалы, работал на целине. Типичная биография маленького человека, которому положено раствориться в системе без следа и без имени.

Не растворился.

В начале шестидесятых Войнович задумал повесть про рядового Чонкина — простодушного солдатика, которого забыли отозвать с поста: он охраняет сбитый самолёт в глухой деревне, пока весь остальной мир воюет, интригует и делает карьеру. Штука в том, что повесть переросла в роман, а роман — точнее, сама идея посмеяться над армией, над системой, над священной коровой советского официоза — оказалась настолько взрывоопасной, что рукопись расходилась по стране в самиздате, как контрабандный товар. Люди переписывали её от руки ночами. Не Солженицына переписывали при свете настольной лампы — а комедию про дурачка с ружьём. И вот это пугало власть куда сильнее, чем любая трагедия.

Почему? Да потому что трагедию можно объявить клеветой, продуктом больного воображения, происками Запада — и с этим худо-бедно жить дальше. А смех объявить клеветой не получится. Смех либо смешно, либо нет; и если вся страна хохочет над идиотизмом армейской бюрократии — значит, бюрократия и правда идиотская, тут уже не поспоришь с фактами, потому что факт — это сам хохот. Чонкин в этом смысле — родной брат бравого солдата Швейка, только не австро-венгерского розлива, а нашего, посконного; оба они доказывают одну и ту же неудобную истину: система рушится не от снарядов, а от дурака, который слишком буквально исполняет приказы.

За такое по головке не гладили. В 1974-м Войновича выгнали из Союза писателей. В 1979-м он оказался среди тех, кто собрал знаменитый альманах «Метрополь» — литературный самиздатовский демарш, за который многим потом икалось годами. В 1980-м ему пришлось эмигрировать. А в 1981-м вышел указ — подписанный, между прочим, лично Брежневым — о лишении гражданства СССР группы писателей, и Войнович там значился рядом с Аксёновым. Государство буквально сказало человеку: ты нам больше не гражданин, потому что ты нас насмешил.

Баварский Мюнхен, «Радио Свобода», регулярные ироничные передачи на всю страну, которая теперь официально считала его чужим. Разве это не поэзия абсурда почище самого Чонкина.

В 1986-м он написал «Москву 2042» — антиутопию про писателя-эмигранта, который отправляется в будущее и обнаруживает Москву, превратившуюся в коммунистический заповедник с культом вождя и слиянием партийной идеологии с церковной риторикой. Тогда над романом посмеивались как над очередной злой карикатурой. Спустя несколько лет, когда система, которую он высмеял, действительно посыпалась — да ещё с некоторыми деталями, странно совпавшими с текстом, — смеяться стало как-то неловко. Оказывается, сатирик иногда видит дальше пророка. Просто у пророка тон торжественный, а у сатирика — издевательский, и потому ему верят в последнюю очередь.

Гражданство вернули в 1990-м, указом Горбачёва. Войнович приехал обратно — не триумфатором с фанфарами, а скорее человеком, который проверяет: а ничего, что я тут посмеюсь ещё немного? Оказалось, можно. Он продолжал писать, баловался живописью — картины, кстати, вполне достойные, — и до последних дней сохранял фирменную интонацию: говорить о самом страшном максимально несерьёзным тоном, потому что серьёзный тон слишком легко подделать, а вот смех подделать почти невозможно.

В этом, пожалуй, всё дело. Войнович встроился в ту же линию, что Гоголь, Зощенко, Ильф и Петров — традицию, в которой чиновник страшнее оборотня, а справка убедительнее совести. Но он добавил туда собственную ноту: у его героев нет ни капли высокомерия по отношению к системе, они просто честно, до буквоедства выполняют её правила — и тем самым доводят её до полного абсурда. Это оружие тише выстрела и куда разрушительнее.

Сегодня, когда Чонкина изучают в школах — том самом Чонкина, за которого когда-то лишали гражданства, — стоит помнить простую вещь. Империи умеют казнить, сажать, депортировать. А вот справиться со смехом у них так и не вышло ни разу.