Смотрины, или Как я на чужую квартиру всю очередь построил

Есть люди, братцы мои, которые квартиру ищут тихо. Позвонил, пришел, посмотрел — снял. А я так не умею. Ежели я на смотрины иду, то иду не жильцом, а, можно сказать, женихом. С достоинством.

И вот на этом самом достоинстве я в прошлую субботу и погорел. Аккурат на однушке у метро, за сорок пять тысяч, с раздельным санузлом и, как писали в объявлении, «приятными хозяевами».

Объявление я нашел в четверг. И до того оно мне в душу запало — раздельный санузел! — что я даже брюки выгладил. Те, что со стрелкой. Думаю: приду культурно, покажу себя человеком солидным, непьющим, без животных и, главное, без детей. Хозяева нынче детей боятся пуще потопа.

Прихожу. Суббота, полдень, дом кирпичный.

А у подъезда — толпа.

Не то чтобы толпа, а так, человек десять. Стоят, друг на друга косятся, будто каждый другому уже квартплату задолжал. Молодая пара с чемоданом — видать, с поезда прямо. Дама в шубе не по погоде. Студент какой-то бледный. Мужчина с собачкой — собачку, дурак, спрятал за пазуху, а она оттуда лает. Ну какой из тебя жилец без детей, если у тебя из-за пазухи лают?

Стою я, значит, и чувствую под ребрами такой мерзкий холодок. Десять на одну однушку. Это, братцы, не смотрины. Это конкурс.

А хозяев нету. Опаздывают.

И тут народ, как это бывает, засуетился. «Кто крайний?» — «А вы за кем?» — «Я тут с половины двенадцатого!» — «А я, между прочим, записывался!» Куда записывался, к кому — непонятно. Но говорит с апломбом.

И вот я, Пал Егорыч, гляжу на этот содом, и во мне поднимается. Хозяйственная, значит, натура. Не могу я смотреть, когда народ без порядку топчется. Сердце — не сердце, а что-то во мне такое хозяйское заворочалось.

— Граждане! — говорю. — А давайте по-человечески. Кто за кем — записываемся. Чтоб без обиды.

И достаю блокнотик. У меня всегда с собой блокнотик, на такой вот случай.

Братцы мои, что тут началось. Меня же и полюбили! Разом. Дама в шубе аж просияла: «Наконец-то хоть один разумный человек!» Студент бледный за мной как теленок пошел. Пара с чемоданом — и те притихли. Стал я записывать. Первый — молодой с собачкой, он раньше всех приперся. Второй — пара. Третья — дама. Ну и так далее.

А себя-то куда?

И вот тут во мне гордость и заиграла. Думаю: неужто я, который весь этот порядок навел, полезу вперед? Некрасиво. Что люди скажут? Скажут: сам очередь устроил, сам вперед и влез. Жук. Нет уж. Я человек справедливый. Я себя — последним. Двенадцатым. Чтоб, значит, комар носу не подточил.

Записал. И стою, гордый, как памятник самому себе.

Очередь на меня не надышится. «Вот, — говорят, — побольше бы таких. Вам бы, гражданин, в управдомы». Я скромно так: да что вы, да я так, для порядку. А сам таю.

Минут через двадцать является хозяин. Мужчина в кепке, ключами звенит, весь взмыленный.

— Ох, — говорит, — извиняюсь, пробки. Ну, кто тут первый?

И народ — хором, дружно, как хор ветеранов:

— А вот у него список! У Пал Егорыча! Он тут всех записал!

Хозяин на меня посмотрел с уважением. Прямо потеплел.

— О, — говорит, — это правильно. Люблю, когда с порядком. Ну, читайте, кто первый.

И я, братцы мои, своим же голосом, из своего же блокнотика, торжественно так зачитываю:

— Первый — Абрамкин. С собачкой.

Абрамкин — шасть в подъезд. За ним хозяин. Дверь захлопнулась.

Стоим ждем. Через десять минут выходят оба довольные. Хозяин ключи в карман, а Абрамкин — красный, счастливый, собачку из-за пазухи вынул, и та уже не лает, а прямо песни поет.

— Все, граждане, — говорит хозяин. — Сдал. Молодому человеку. Собачка, говорит, тихая. И платить вперед за два месяца готов. Спасибо, расходимся.

Братцы мои.

Я стою двенадцатым. В своей собственной очереди. По своему собственному списку. С выглаженными брюками, со стрелкой.

Дама в шубе на меня посмотрела уже без всякого восторга. Так посмотрела, будто это я у нее квартиру отнял.

— Ну и организатор, — говорит. — Себя-то куда дел?

А студент бледный — тот вообще ничего не сказал. Только вздохнул и поплелся к метро. И я за ним поплелся. Двенадцатым.

С тех пор, милые мои, я на смотринах молчу. Как рыба. Пусть народ хоть на головах ходит, хоть на потолок лезет — а я стою и в блокнотик не смотрю. Потому как справедливость — она, конечно, вещь хорошая.

Только снимать в ней негде.