Сновидение свайпа: новая глава к «Толкованию сновидений»

Со времени первого издания настоящего труда прошло достаточно лет, чтобы человечество изобрело новый способ обманывать себя относительно собственных желаний. Я говорю о тех переносных аппаратах, посредством которых мужчина и женщина отыскивают ныне друг друга, — и о том своеобразном полусне наяву, в который погружается при этом ищущий.

Позволю себе утверждать: движение большого пальца, отбрасывающее в сторону нежелательное лицо, есть не что иное, как работа сновидения, перенесенная в бодрствование.

Рассмотрим предмет по порядку, как поступали мы и со сновидениями ночными.

Что есть сновидение? Замаскированное исполнение вытесненного желания. Спящий не смеет пожелать открыто и потому облекает свое желание в образы, искаженные цензурой. Так вот: аппарат, о котором идет речь, устраняет надобность в маскировке — и в этом его беспримерное коварство. Ибо человек полагает, будто действует бодрствуя, разумно, по свободному выбору; на деле же он спит с открытыми глазами, и палец его движется с той же слепой послушностью, с какою во сне мы бежим, не сходя с места.

Один мой пациент — назовем его господином К. — жаловался мне на утомление. Он проводил, по собственному признанию, до трех часов кряду за перебиранием изображений, отвергая одно за другим, и не мог объяснить, чего же он, собственно, ищет.

— Эта слишком весела, — говорил он. — Эта чересчур серьезна. У этой во взгляде что-то от моей матери.

Он запнулся, произнеся последнее, и покраснел. Прекрасно. Мы у цели.

Ибо ищущий не ищет женщину. Он ищет — и одновременно бежит — тот единственный образ, что запечатлен в нем с младенчества и вытеснен в бессознательное. Всякое новое лицо он молчаливо сличает с этим первообразом. Совпадение внушает ему ужас (ибо запретно); несовпадение — скуку. И потому он обречен отвергать без конца: движение отвержения защищает его разом и от инцестуозного желания, и от сознания этого желания.

Палец говорит «нет», покамест сердце не смеет сказать «да».

Здесь мы наблюдаем и знакомый нам механизм смещения. Как во сне значительное представляется через ничтожное, так и здесь: судьба целой жизни, выбор спутника, вопрос продолжения рода — все это смещается на пустяк, на форму подбородка, на удачный или неудачный свет, при котором сделано изображение. Человеку легче отвергнуть за подбородок, нежели признаться, что он боится близости как таковой.

Я назвал бы это защитою через изобилие. Прежде, когда выбор был скуден, человек принужден был любить того, кто рядом, — и, любя, узнавал его, и в узнавании находил счастье, хотя бы и трудное. Ныне же изобилие мнимых возможностей избавляет от необходимости выбрать хоть одну. За каждым лицом мерещится лицо лучшее, еще не открытое. Ищущий влюблен не в человека, а в самое искание; предвкушение сделалось ему дороже обладания.

Это, замечу, вернейший признак невроза: симптом любят больше, нежели исцеление, ибо симптом привычен, а исцеление страшит.

Одна пациентка — фрейлейн Р. — выразила это с ясностью, какой я не встречал у иных философов.

— Пока он там, в аппарате, — сказала она о некоем молодом человеке, — он совершенен. Стоит нам встретиться — он делается обыкновенным, и мне хочется назад, к тому, прежнему, которого не было.

Вот исполнение желания в чистейшем виде! Желанен не мужчина из плоти — желанен мужчина сновидения, галлюцинаторно вызванный, послушный, лишенный той несносной самостоятельности, какую обнаруживает всякое живое существо. Аппарат поставляет своему владельцу населенный гарем призраков, и владелец предпочитает призраков — живым.

Остается сказать о том оживлении, что охватывает ищущего при знаке взаимности. Психическая энергия, называемая мною либидо, устремляется к источнику этого знака с жадностью, несоразмерною ничтожности повода. Отчего? Оттого, что знак сей есть суррогат первоначального, младенческого признания — того, когда мать впервые обратила лицо свое к дитяти. Взрослый, получая ночью светящийся знак одобрения от незнакомца, переживает бледную тень того древнего блаженства; и переживает притом навязчиво, вновь и вновь, ибо тень эта тускла и требует бесконечного повторения, как всякая замена требует умножения, будучи не в силах насытить.

Таким образом, аппарат сей есть машина для производства сновидений в часы бодрствования, и вернейшая via regia — прошу простить старику его старую метафору — к тому вытесненному, чего человек в себе знать не хочет.

Бодрствуя, он спит. Свайпая — грезит. И, отвергая всех, вернее всего свидетельствует о том единственном, кого не смеет ни назвать, ни забыть.

Но об этом — как и о столь многом — умолчим до времени, ибо наука, подобно сновидению, открывает истину лишь тому, кто готов ее вынести.