Спустя 18 лет после ухода Солженицына его снова пытаются вычеркнуть из школ

Три августа 2008 года. Дача в Троице-Лыкове, восемьдесят девять лет за плечами, сердце останавливается тихо — без пафоса, без прощальных слов для истории. Странная тишина для человека, который всю жизнь кричал во весь голос. Восемнадцать лет прошло. И знаете что? Кричать не перестали — только теперь кричат о нём, а не вместе с ним.

Один вопрос не даёт покоя.

Зачем в последние пару лет чиновники от образования вдруг решили, что «Один день Ивана Денисовича» школьникам как бы и не обязателен? Формально — оптимизация программы, перераспределение часов. По факту повесть о лагере вдруг стала неудобной именно тогда, когда слово «лагерь» снова замаячило где-то на горизонте новостной повестки. Совпадение? Ну да, конечно.

Тут стоит вспомнить, что Солженицын вообще всю жизнь умудрялся быть неудобным решительно всем — и советской власти, которая упекла его на восемь лет плюс вечная ссылка за десяток резких фраз о Сталине в письме другу, и либеральной эмиграции, которая после высылки в 1974-м ждала от него благодарных од Западу, а получила вместо этого гарвардскую речь 1978 года — ту самую, где он назвал американское общество духовно обмельчавшим и упрекнул журналистов в трусости. Зал слушал молча. Аплодисментов почти не было.

Не простили.

И либералы не простили, и патриоты позже не простили — когда он вернулся в 1994-м через всю страну на поезде от Владивостока до Москвы, а потом начал критиковать уже новую, ельцинскую Россию за приватизацию и развал армии. Человек умудрился поссориться со всеми режимами, при которых жил. Это, если вдуматься, редкий талант.

«Архипелаг ГУЛАГ» — три тома, свидетельства двухсот двадцати семи человек, восемь лет тайной работы, рукопись, которую печатали и прятали, прятали и снова печатали. КГБ нашёл один экземпляр у машинистки Елизаветы Воронянской в 1973-м — через несколько дней после допроса женщина погибла. Только тогда Солженицын разрешил публикацию на Западе. До этого — не хотел провоцировать.

Цена одной книги. Человеческая жизнь.

Воронянская — не единственная. Десятки людей, чьи имена сегодня помнят разве что специалисты, — вот из чего складывался этот трёхтомник. Не из архивных справок. Из живых — точнее, уже мёртвых — людей, которые рисковали ради того, чтобы цифра «шестьдесят миллионов» перестала быть абстракцией на бумаге.

И вот что любопытно: несмотря на Нобелевскую премию 1970 года, несмотря на переводы на полсотни языков, несмотря на то что само словосочетание «архипелаг ГУЛАГ» давно стало нарицательным даже для тех, кто книгу и не открывал, — точное число жертв репрессий историки спорят до сих пор, а Солженицына периодически обвиняют в завышении цифр. Хотя сам он писал не статистический отчёт, а, по его же собственным словам, «опыт художественного исследования». Жанр, которого до него, в общем-то, попросту не существовало.

«Раковый корпус» многие сегодня забыли, а зря — это не просто автобиографический роман про лечение от рака в Ташкенте (сам болел, сам знал, о чём пишет). Это метафора страны, которая лечит саму себя от опухоли, разросшейся глубоко внутри системы. Метафора настолько прозрачная, что цензура запретила публикацию сразу же.

Тридцать лет под запретом. Читали в самиздате, под одеялом, ночью, при свете фонарика.

Сегодня, когда книгу можно скачать за десять секунд, легко забыть, что за хранение одного экземпляра «Архипелага» в семидесятых можно было получить реальный срок. Настоящий, не метафорический. Легко забыть — и именно поэтому его снова и снова пытаются убрать с полок, свернуть в программе, ужать до абзаца в учебнике: не потому что устарел, а потому что работает ровно так же, как работал тогда.

Восемнадцать лет без Солженицына. Ноль лет без того, что он описал. Вот это, собственно, и есть настоящее наследие — не памятник, не цитата на пыльной странице учебника, а книга, которую хочется убрать с полки ровно тогда, когда она снова начинает попадать в цель.