«Степного волка» осмеяли критики в 1927-м — сегодня его цитируют психотерапевты

Девятое августа. Шестьдесят четыре года назад в Монтаньоле, крошечном швейцарском городке, остановилось сердце человека, которого при жизни немецкая критика упорно называла второсортным беллетристом. Кровоизлияние в мозг во сне — тихая смерть для писателя, который всю жизнь орал (иногда буквально, со страниц) о внутренней войне человека с самим собой.

Ирония в том, что мёртвым Гессе оказался нужнее, чем живым.

Начнём со «Степного волка». Год 1927-й, Германия, критика единодушна: декадентство, самолюбование, невроз, зачем-то оформленный в роман. Гарри Галлер, главный герой, сидит в комнате, воет на луну — фигурально, но иногда и буквально — и рассуждает о том, что он одновременно человек и волк, культурный бюргер и дикий зверь. Публика тех лет читала это как каприз нервного интеллигента. А потом пришли нацисты и сожгли книгу на площадях — не за волка, за пацифизм автора, за то, что Гессе во время Первой мировой писал статьи против военной истерии и подписывался как немец, которому стыдно. Родину он после этого демонстративно поменял на швейцарское гражданство. Обиделся навсегда, кстати. Взаимно.

А вот дальше — поворот, который никто не планировал.

В шестидесятых «Степного волка» открывает заново американская контркультура. Хиппи читают про раздвоение личности буквально как инструкцию по выживанию в системе, которую они ненавидят. Название присваивает себе рок-группа — та самая, что подарит миру Born to Be Wild. И вот уже книга, которую немецкие критики похоронили как невротический курьёз, становится настольной у поколения, шатающегося по кампусам с косяком и жаждой смысла.

Сейчас — новый виток. Терапевты цитируют Галлера, объясняя клиентам механизм диссоциации; блогеры выкладывают цитаты про «многоголосую душу» под видео о выгорании; психология давно ввела термин, который Гессе интуитивно нащупал за полвека до всякого DSM. Он не знал слова «burnout». Он знал, каково это — быть расколотым.

Теперь про «Сиддхартху».

Книга 1922 года про путь к просветлению, написанная европейцем, который восток видел преимущественно в книгах и один раз, недолго, вживую — в Индии, куда он ездил и, по собственному признанию, скорее разочаровался. Забавно: духовный бестселлер написан человеком, который так и не нашёл там того, что искал. Тем не менее именно эта книга стала библией для целого поколения искателей — от битников до основателей технологических корпораций. Стив Джобс её обожал; говорят, дарил друзьям на дни рождения. В Кремниевой долине «Сиддхартху» до сих пор можно найти на полках стартаперов между книгами по продуктовому менеджменту — соседство, от которого сам Гессе, наверное, застонал бы.

Причина проста и неприятна: людям, которые построили карьеру на оптимизации всего вокруг, отчаянно не хватает разрешения просто сидеть и ничего не оптимизировать. Сиддхартха у реки, слушающий воду, — это же готовый мем про диджитал-детокс, только придуманный за сто лет до самого термина.

«Игра в бисер» — сложнее. Роман 1943 года, за который Гессе в 1946-м дали Нобелевку, читают меньше всего и понимает ещё реже. Утопия про интеллектуальную элиту, играющую в абстрактную игру символов, оторванную от реального мира настолько, что реальный мир этой элите в итоге мстит. Сегодня это читается почти как пророчество про алгоритмы, про башни из слоновой кости больших технологических корпораций, про экспертов, обсуждающих нюансы, пока снаружи всё горит. Гессе писал это, наблюдая, как его страна сходит с ума при Гитлере, и, кажется, задавал вопрос: а что толку от всей вашей утончённости, если она ничего не может противопоставить варварству?

Вопрос, который стареть не собирается.

Сам Гессе, к слову, никогда не был спокойным мудрецом с фотографии в мягком свете — тем образом, который потом растиражируют постеры в книжных магазинах. Депрессия преследовала его с юности; в двадцать лет — попытка суицида и психиатрическая клиника; позже — курс терапии у ученика самого Юнга, и влияние этой терапии видно в каждой второй книге, где герой буквально спускается в собственное бессознательное, как в подвал. Три брака, два развода. Хронический аутсайдер, слишком пацифист для немцев, слишком немец для швейцарцев, слишком буржуазен для богемы и слишком богемен для буржуазии.

Вот, собственно, и ответ на вопрос, почему его читают именно сейчас.

Мы живём в эпоху, помешанную на идентичности, — кто я, сколько во мне ролей, зачем нужна эта постоянная сборка себя заново. Гессе писал ровно об этом весь двадцатый век, просто без хэштегов. Его герои не находят ответ красиво и окончательно — они находят временное перемирие с собственной раздробленностью, а потом, скорее всего, снова его теряют. Не самая утешительная новость. Зато честная.

Могила его в Монтаньоле — скромная, почти незаметная, по соседству лежит Томас Манн. Два немца, которые уехали от Германии, но не друг от друга. Никакого пафоса, никакой мраморной героики. Как будто сам Гессе заранее позаботился, чтобы даже смерть его не превратилась в позу.

Шестьдесят четыре года. Достаточно, чтобы книги устарели окончательно. Гессе почему-то устареть отказался.