Свайп вправо на Ошарской

В Нижнем Новгороде вечера пахнут Волгой и жареными каштанами с лотка у Кремля. Я мэтчнулась с ним в четверг.

Аркадий, 32. «Люблю ночные прогулки, старое кино и запах дождя перед грозой». Фото — одно, размытое, будто снятое сквозь воду или сквозь что-то похуже воды. Я написала первой. Дура набитая, конечно. Но был вечер пятницы, за окном сыпал тот мелкий октябрьский дождь, от которого фонари на Большой Покровской расплываются в желтые кляксы, и мне было так тошно одной в квартире на Ошарской, что я бы, кажется, написала кому угодно.

Он ответил через минуту.

«Здравствуй, Лиза».

Я перечитала три раза. В анкете у меня стояло другое имя — Катя. Я всегда ставлю Катю, чтобы всякие не находили меня по настоящему. А тут — Лиза. Мое. То, которым меня звала только бабушка, и та десять лет как в земле на Бугровском.

Пальцы стали холодные. Я написала: «Мы знакомы?»

«Пока нет. Но это легко исправить. Приходи в „Безухов“ на Рождественской. В девять. Я узнаю тебя раньше, чем ты меня».

***

Надо было удалить приложение. Заблокировать, выкинуть телефон в Волгу с Чкаловской лестницы — там как раз пятьсот шестьдесят ступеней, я считала однажды, от нечего делать.

Вместо этого я красилась.

Рождественская улица в тот вечер была вымыта дождем до блеска. Она вообще красивая, эта улица — купеческие особняки в лепнине, желтые, охристые, с атлантами, которые держат балконы уже полтора века и, кажется, устали. Строгановская церковь темнела в конце, вся в каменном кружеве. Пахло мокрым камнем, кофе из кофеен и почему-то — ладаном. Хотя откуда бы.

«Безухов» — кафе с потертыми диванами, книжными полками и абажурами. Я люблю там сидеть. Знаю каждую трещину на столике у окна.

Он сидел именно за моим столиком.

И вот тут все стало неправильно. Потому что я его узнала. Не по фото — фото было мутью. Я узнала его так, как узнаешь запах из детства: без слов, животом. Темное пальто, темные волосы, лицо — красивое той красотой, от которой хочется отвернуться, потому что смотреть больно. Как на солнце. Или на что-то, чего смотреть не положено.

— Садись, — сказал он. Не встал. — Ты замерзла.

— Октябрь, — ответила я и села. — Все замерзли.

Он улыбнулся. Зубы обычные. Человеческие. Я почему-то проверила.

***

Мы говорили три часа. Или два. Или сорок минут — время в его присутствии текло, как мед из ложки, я потеряла счет.

Он знал про меня все. Как я в семь лет упала с гаражей на Автозаводе и до сих пор боюсь высоты. Как звали моего первого — Денис, козел. Как я плачу в душе, чтобы соседи не слышали через тонкую стену хрущевки. Он говорил это спокойно, между глотками красного вина, будто читал меню.

— Откуда, — выговорила я наконец. Горло пересохло. — Откуда ты это знаешь.

— Я слушал, — сказал он. — Ты много просила. Вслух и не вслух. В основном не вслух.

— Кого просила?

Он наклонился через столик. От него пахло грозой — озоном, тем острым запахом перед тем, как небо разорвет молнией. И еще чем-то теплым, серным, едва-едва.

— Помнишь, — сказал он тихо, — прошлой зимой. Ты стояла на Канавинском мосту. Смотрела вниз, на лед. И сказала: «Господи, да пусть меня заберет кто угодно, только не так, только не одна».

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

Я помнила. Я никому не рассказывала про тот мост. Про то, как перегнулась через перила и как ветер с Волги толкал в спину — не назад, а вперед, будто помогал.

— Кто угодно, — повторил он. — Ты сказала — кто угодно. Я услышал.

***

Стоп.

Я встала так резко, что стул проехался по полу с визгом. Официантка обернулась. Аркадий — если его звали Аркадий — сидел и смотрел снизу вверх, и в его глазах не было белков. Не совсем не было. Просто темнее, чем бывает у людей. Как вода в проруби.

— Ты кто, — прошептала я.

— Тот, кого ты позвала. — Он развел руками, почти виновато. — Люди зовут все время. „Господи“, „кто угодно“, „хоть черт“. Ты бы удивилась, как часто зовут черта. А приходим мы. Слушать легче, чем Ему. У Него очень много работы.

Я пошла к выходу. Не побежала — ноги не бежали, они будто вязли. Мимо книжных полок, мимо абажуров, на улицу, в дождь. Рождественская блестела. Атланты держали балконы. Церковь темнела.

Он шел рядом. Не догонял — просто шел, руки в карманах пальто, и дождь на него не падал. Совсем. Вокруг него был сухой круг, будто небо его боялось.

— Я не заберу тебя силой, — сказал он мягко. — Так нельзя. Так неинтересно. Ты сама позвала — ты сама и решишь. Я просто пришел показаться. Свидание же. Свайп вправо, помнишь? Ты сама свайпнула.

— Я хочу домой.

— Я знаю дорогу.

***

Мы дошли до Чкаловской лестницы. Пятьсот шестьдесят ступеней вниз, к Волге, к катеру-памятнику, к черной воде. Огни правого берега дрожали в реке. Красиво до боли. Я всегда любила этот город, эту его тяжелую, купеческую, немного мрачную красоту.

Он остановился на верхней площадке.

— Дальше не пойду, — сказал. — Вниз ты сама. Как тогда, на мосту. Только тогда ты звала. А сейчас — выбираешь.

Он протянул руку. Ладонь была теплая, я почувствовала жар даже не касаясь. И — да простит меня бабушка на Бугровском — я хотела ее взять. Так хотела, что зубы свело. Потому что в этой руке было обещание: больше никогда, никогда, никогда одна.

— А если я скажу нет? — спросила я.

Что-то мелькнуло в его лице. Не злость. Скорее — усталость.

— Тогда я уйду. И ты меня забудешь к утру. И будешь дальше стоять на мостах. Люди всегда возвращаются на мосты. — Он помолчал. — Я приду снова. Не бойся. Я терпеливый. У меня, — он усмехнулся, — вечность.

Дождь усилился. Волга внизу вздыхала.

Я смотрела на его руку. На сухой круг вокруг него. На огни того берега — Бор, кажется, а может, Стрелка, я всегда путаю.

— Не сегодня, — сказала я.

Он кивнул. Опустил руку.

— Не сегодня, — согласился он. — Спокойной ночи, Лиза.

И его не стало — просто дождь сомкнулся там, где был сухой круг, будто задернули штору.

***

Я спустилась по лестнице сама. Все пятьсот шестьдесят ступеней. Внизу, у воды, стояла и мерзла, пока не рассвело.

Приложение я не удалила. Не смогла. Каждый вечер захожу проверить — вдруг он снова онлайн. Иногда мне кажется, что «не сегодня» было ошибкой. Что одиночество — это тоже своего рода прорубь, и я в ней уже по горло.

Вчера мне пришел новый мэтч. Фото размытое, будто снятое сквозь воду.

Аркадий, 32.

«Ну что, — написал он. — Сегодня?»

Я до сих пор не ответила. Смотрю на экран. Палец над кнопкой.

Свайп вправо — это ведь так легко.