Сводка на шесть утра

Я уснул в наушниках.

Крутилась старая запись — я такие вычищаю от шипа по работе, реставрирую звук. Эта была ничейная, подписанная карандашом: «ВИА, конец лета, 77». Гитара, электроорган, голос с легкой хрипотцой. Я задремал под нее в своем кресле, и последнее, что помню, — потрескивание, будто дождь по жести.

Проснулся от настоящего дождя по жести.

Низкий потолок, дощатые стены, запах керосина и мокрой собачьей шерсти. На столе — та же музыка, только не из наушников, а из катушечника «Нота», и бобина крутится вживую, и голос с хрипотцой звучит так, будто певец в соседней комнате. Ее слушали впервые. Прямо сейчас. В этом августе.

Метеостанция. Болота под Тюменью — я понял по карте на стене, по торфяному духу, по комарам, которые даже сквозь сетку на окне ныли на одной ноте. Конец августа семьдесят седьмого. Я — в своем теле, в своей одежде, только куртка почему-то стала брезентовой штормовкой, и на руках — чужие мозоли, которых у звукаря быть не может.

— Чего подскочил? — спросил мужик у стола. Пожилой, в тельняшке, борода с проседью. — Приснилось чего? Садись, Витальку жди, он с площадки идет.

Виталькой, видимо, был я. Или тот, кем меня здесь считали.

Старика звали Фомич. Он был начальник станции, он же наблюдатель, он же радист. А еще был пес — огромный, лохматый, лайка-полукровка по кличке Буран. Пес сразу подошел, обнюхал меня, сел рядом и привалился боком. Признал. Хоть кто-то.

— В шесть ноль-ноль сводку давать, — сказал Фомич, разливая чай из закопченного чайника. — Борт с базы ждет. Буровиков на дальнюю точку кинуть надо, вахту менять, и так на три дня задержка. Комар глядит на барометр и облизывается: дадим «добро» — полетят.

Я посмотрел на барометр-анероид. Стрелка стояла на «ясно», чуть отошла. Небо за окном — серенькое, но спокойное, дождик мелкий, обложной, из тех, что к обеду проходят.

И тут меня кольнуло.

Буран.

Пес не лежал спокойно. Он ходил от двери к печке и обратно, поскуливал, нюхал пол у порога, прижимал уши. И еще — тишина. Болото молчало. Днем раньше (в чужой памяти Витальки, которая проступала во мне клочьями) лягушки драли глотки, а сейчас — ни звука. И комары куда-то делись. И ласточки с утра низко резали над кочками, над самой водой.

Я этого не вычислял барометром. Я это просто знал — из тысячи роликов, из книжек, из той части головы, что набита бесполезным в XXI веке знанием. Резкое затишье, падающее поведение живности, низкие ласточки — фронт идет. Быстрый, злой, с грозой и шквалом. Анероид инерционный, он покажет падение, когда уже будет поздно.

— Фомич, — говорю. — Нельзя давать «добро».

Он поднял бровь.

— Стрелка стоит. Небо тихое. Ты это с чего?

— Собака мечется. Болото замолчало. Ласточки по воде чешут. Барометр еще не упал, но упадет — к полудню шквал придет, с градом, может. Фронт. Если борт сейчас на дальнюю точку уйдет, его там накроет в чистом поле, и садиться будет некуда.

Фомич молчал долго. Чай стыл.

— Витальк, — наконец сказал он. — Ты полгода тут молчком сидел, журнал заполнял да спал. А нынче вдруг прозрел?

— Сон приснился вещий, — буркнул я. А что еще скажешь.

Он подошел к окну. Постоял. Посмотрел на Бурана — пес как раз заскребся в дверь и утробно, тревожно гавкнул. Потом на небо — серое, обманчиво смирное.

— Знаешь, за сорок лет на точках я одно понял, — проговорил Фомич. — Прибор врет реже человека. Но собака не врет никогда.

Он сел к рации. Долго вызывал базу. Хрип, свист, «прием, прием». Потом сказал в микрофон, твердо:

— Вылет не рекомендую. Ожидаю резкое ухудшение к полудню, грозовой фронт, шквал. Сводку подтверждаю письменно. Под мою ответственность.

На том конце ругались. Три дня задержки, план, премия, вахта голодная сидит. Фомич слушал, не перебивая. Потом повторил: «Не рекомендую» — и выключил.

Мы ждали.

К одиннадцати стрелка анероида поползла вниз — сначала нехотя, потом рывком, будто кто дернул. Небо на западе набрякло, почернело снизу, и оттуда пошла стена — темная, с белесым подбоем. Ударил ветер, пригнул чахлые болотные березки, швырнул в окно первую горсть. Потом загрохотало, и посыпал град — крупный, с лесной орех, забарабанил по жести так, что мы с Фомичом орали друг другу в ухо и не слышали.

Буран залез под стол и затих. Свое дело он сделал.

Шквал прошел за полчаса. Там, на дальней точке, где должен был сесть борт, — голое болото, ни укрытия, ни полосы. Я представил вертолет в этой стене — и не стал представлять дальше.

К вечеру база вышла на связь. Сухо поблагодарили. Без премий, без слов, но Фомич усмехнулся в бороду:

— Это они так извиняются. Борт завтра пойдет, по-ясному. А мужики на базе сегодня водку пьют за твою собаку.

— За твою, — сказал я.

— За нашу.

Катушка на «Ноте» давно домоталась и шлепала пустым концом — шлеп, шлеп. Я подошел перемотать. Положил пальцы на теплую бобину, на тот самый конец ленты с шипением, под которое уснул.

И меня потянуло — как в воронку, как в сон наоборот.

Кресло. Наушники. Моя комната. Запись снова шипит в ушах, гитара, голос с хрипотцой. На экране компьютера — дорожка звука, которую я чистил. Все как было. Руки мои, без мозолей.

Я снял наушники и долго сидел в тишине. В настоящей городской тишине, которая на самом деле вовсе не тишина — гудит холодильник, шуршат шины за окном, что-то пикает.

И подумал: там, в болотах, в это самое время живой пес кладет морду на колени живому старику, и завтра по ясному небу пойдет борт, и буровики долетят. Я не знаю, запомнил ли меня тот август. Но я его запомнил.

А хочу ли назад — к комарам, керосину, к рации, которая хрипит?

Я включил запись сначала. Голос с хрипотцой запел про конец лета.

И впервые не стал ее чистить от шипа. Пусть потрескивает. Как дождь по жести.