Телефон, или Как Верочка вышла из себя

У Верочки появился телефон. Не то чтобы она особенно его хотела — она вообще человек скромный и лишнего не просит, — но тетка из Харькова, умирая, отписала ей аппарат вместе с креслом и двумя подушечками, вышитыми крестиком. Кресло Верочка отдала прислуге, подушечки спрятала в комод, а телефон повесила на стену. И тут-то все и началось.

Потому что до телефона Верочка была тихая женщина с ровным характером. А после телефона она сделалась стихийным бедствием местного масштаба — и, что хуже всего, сама этого не заметила.

Первые три дня аппарат молчал. Верочка ходила мимо него бочком, поглядывала искоса и почему-то говорила шепотом, будто в доме появился больной. На четвертый день он зазвонил.

Звонок вышел такой, что Верочка выронила наперсток и села мимо стула.

— Алло, — сказала она в трубку голосом человека, идущего на казнь.

— Барышня, дайте семнадцать двадцать, — ответил чужой сердитый мужчина.

— Я не барышня, — с достоинством возразила Верочка. — Я замужняя дама.

Мужчина выругался и повесил трубку. И вот с этой минуты в Верочке что-то надломилось. Точнее — в ней проснулось. Проснулось и потянулось. Раньше она и не подозревала, что внутри нее живет совсем другая женщина — бойкая, светская, с обширным кругом знакомств, которого у Верочки отродясь не бывало.

Эта другая женщина требовала телефона.

Верочка стала звонить. Сначала — по делу: в мясную лавку, доктору, в контору мужа. Потом — просто так. Она звонила подруге Леле и говорила с ней два часа о том, о чем при встрече не сказала бы и двух слов. Она звонила модистке и заказывала шляпку, которую не собиралась покупать, — единственно ради самого звонка, ради этого сладкого, светского, с придыханием: «Мадам, мне бы что-нибудь этакое, к лицу, вы понимаете…»

Модистка понимала. Модистки все понимают. Шляпку прислали. Пришлось купить.

К шляпке потребовались перчатки — не звонить же в шляпке без перчаток, это же смешно, хотя по телефону перчаток и не видно, но Верочка чувствовала, что видно. Голос в перчатках звучит иначе. Благороднее.

Муж, Пал Палыч, поначалу радовался. «Прогресс, — говорил он гостям, поглаживая аппарат, как породистую собаку. — Цивилизация в доме». Гости уважительно кивали. Прогресс продержался ровно до первого счета.

Счет пришел такой, что Пал Палыч сел мимо стула — совершенно как Верочка в первый день; видно, это у них теперь было семейное.

— Вера, — сказал он страшным шепотом, — ты что же, с луной по телефону разговаривала? С обоими полушариями?

— Я звонила по делу, — сказала Верочка и покраснела до корней волос, потому что это была первая ложь в ее жизни, и вышла она удивительно гладко.

Вот тут бы ей и остановиться. Но телефон, видите ли, устроен коварно: он не дает остановиться. Он висит на стене и молчит — а молчит он громче всякого крика. Пройдет Верочка мимо — а он молчит. Сядет шить — а он молчит. И в этом молчании ей чудится укор: что же ты, дескать, светская женщина, а сидишь со своим наперстком, как курица.

И Верочка звонила снова.

Она перезнакомилась по телефону с половиной города, ни разу этих людей не видев. Она завела себе телефонный роман с неким господином, попавшим к ней по ошибке линии, — роман возвышенный, бесплотный и оттого особенно волнующий; они беседовали о Метерлинке, которого ни он, ни она не читали. Она поссорилась с Лелей, помирилась с Лелей и снова поссорилась — все по телефону, за один вечер, не вставая с табурета.

К весне Верочка похудела, побледнела и приобрела нервный тик: услышав любой звонок — трамвайный, дверной, церковный, — она вздрагивала и хваталась за ухо.

Кончилось все внезапно и глупо, как все в жизни и кончается.

Пришел монтер — чинить соседний аппарат — да и оборвал по ошибке Верочкин провод. Начисто. Телефон умолк — теперь уже навсегда, мертвым молчанием, не тем многозначительным, а простым и окончательным.

И произошло чудо.

Верочка проспала двенадцать часов кряду. Проснулась, попила чаю, достала из комода теткины подушечки и стала вышивать крестиком — тихо, ровно, без всякого придыхания. Другая женщина, бойкая и светская, ушла обратно туда, откуда пришла, — свернулась клубочком где-то в глубине и уснула, может, до другого какого-нибудь наследства.

— Починить? — спросил монтер, свесившись со стремянки.

— Не надо, голубчик, — кротко сказала Верочка. — Пускай себе висит. Для красоты.

И он висел. Красивый, черный, блестящий — и совершенно безопасный. Как чучело тигра.

А Пал Палыч, глядя на молчащий аппарат, крестился и говорил гостям, что прогресс, конечно, вещь хорошая, но исключительно в отключенном виде.