Тот, кто перевел стрелки

Часы не врут. Это люди научились врать, а механизм — нет; он отсчитывает ровно то, что ему завели, и плевать ему, кто там кого. Матвей Игнатьевич повторял это ученикам сорок лет.

Кострома. Октябрь. С Волги тянуло сыростью и мазутом, фонари на набережной стояли в мокрых нимбах, и вода в лужах держала их дрожащие отражения бережно, как в ладонях. Мастерская Матвея Игнатьевича пахла машинным маслом, канифолью и остывшим чаем. Чай он не любил горячим. Впрочем, он и остывший пил через раз — привычка держать стакан в руке была ему нужнее, чем сам чай.

В тот вечер за ним прислали от Фомы Лукича.

Фому Лукича — оценщика, скупщика старины, обладателя лучших в городе напольных часов красного дерева — нашли в кресле. Мертвого. Затылком к тому самому механизму, которым он так гордился. Часы стояли. Стрелки замерли на девяти сорока.

— Стало быть, в двадцать один сорок и преставился, — сказал участковый, молодой, с блокнотиком. — Часы при падении встали. Это как печать.

— Печать, — согласился Матвей Игнатьевич.

И подошел ближе.

Он не любил покойников, кто их любит. Но часы — часы он любил, и глаза сами полезли туда, куда полезли бы у любого мастера. Маятник. Латунный диск маятника стоял мертво — и стоял он ровно посередине. По центру. Понимаете?

Нет. Вы, скорее всего, не понимаете, а он понял сразу, и мерзкий холодок пробежал у него под ребрами.

Маятник, когда часы останавливаются сами — от того, что кончился завод, — не встает по центру никогда. Он замирает на излете, у самого края дуги, где сила уже иссякла. Как качели, которые отпустили: они дотягивают до верхней точки и там повисают. А посередине маятник встает только если его придержала рука. Живая. Теплая.

— Ключ, — сказал он вслух. — Где заводной ключ?

Ключ нашелся на полке. Матвей Игнатьевич вставил его, попробовал завести — и почувствовал, как туго идет пружина. Полный завод. Часы не встали от того, что кончился ход. В них силы оставалось часов на тридцать вперед.

— То есть? — участковый перестал писать.

— То есть их остановили. Пальцем. Прижали маятник и держали, пока не замер.

Он наклонился к циферблату. Достал из кармана лупу — старую, отцовскую, в потертой роговой оправе (единственная вещь, с которой он не расставался никогда). На эмали у цифры «девять» белела свежая царапинка. Тонкая, как волосок. Такую оставляет ноготь или пинцет, когда торопливо, второпях, подталкивают стрелку.

Стрелку переводили. Вручную. Вперед.

— Кто нашел тело?

— Племянник. Григорий. Прибежал в десять, весь трясется, у самого долги, кредиторы за горло… — участковый понизил голос. — Мы, честно скажу, на него и думаем. Придушил дядю из-за наследства, а часы уронил в возне.

Ложный след лег ровно, гладко. Григорий с долгами, Григорий трясется, Григорий первый у тела. Все сходится, как хорошая пружина в паз.

Все, да не все.

Матвей Игнатьевич обошел гостиную. Медленно. На столе стоял стакан чаю — недопитый, и на поверхности успела натянуться тонкая мутная пленка, какая бывает у чая, простоявшего часа два, а то и три. Он тронул стенку стакана пальцем. Холодный насквозь. Не «остыл минут двадцать назад» — давно, давно холодный.

— В котором часу, говорите, племянник прибежал?

— В десять.

— А чай остыл к семи. Или к восьми.

Он выпрямился.

Картина складывалась — не сразу, кусками, как складывается разобранный механизм под руками, когда одна шестерня вдруг встает на свое место и все остальные разом обретают смысл. Фому Лукича убили рано. Часов в восемь, может, в половине девятого. Чай к тому времени успел натянуть пленку. А потом убийца перевел стрелки на девять сорок, придержал маятник до полной остановки, оставил «печать» — и ушел создавать себе алиби на девять сорок, потому что на восемь часов алиби у него не было, а на девять сорок — было.

Кто был на людях в девять сорок?

Матвей Игнатьевич знал ответ еще до того, как задал вопрос. Прохор. Компаньон покойного, совладелец лавки. В девять сорок его видел весь вокзал: он громко, при свидетелях, встречал поезд, ронял чемоданы, спрашивал у всех время. Спрашивал у всех время — вот что не давало покоя. Человек, у которого на руке часы, а на стене вокзала — циферблат в аршин, зачем-то у каждого встречного справлялся: «который час, не подскажете?»

Затем, чтобы потом десять свидетелей показали: да, в девять сорок он был там, а не у Фомы.

— Мне нужно домой, — сказал часовщик участковому. — Голова.

Он шел по набережной, и Волга дышала холодом ему в спину. Фонари роняли свет в лужи. В голове тикало: полный завод, маятник по центру, царапина у девятки, пленка на чае. Четыре стрелки, и все показывают на Прохора.

Дома он зажег лампу, сел, взял в руку стакан остывшего чая — по привычке — и не успел сделать глотка.

В дверь мастерской постучали.

Мягко. Вкрадчиво. Так стучат, когда не хотят будить соседей.

— Матвей Игнатьевич, голубчик, — голос Прохора был бархатный, домашний. — Пустите на минутку. Слыхал, вас к бедному Фоме звали. Хочу узнать, чем помочь следствию. Дело-то ясное — Гришка, паршивец…

Старик не двинулся. Он смотрел на дверь и очень тихо, чтобы не выдать себя, поставил стакан. В темноте за стеклом двери качнулась тень — большая, тяжелая, — и в руке у тени что-то было. Не чемодан. Продолговатое.

Матвей Игнатьевич подошел к телефону. Снял трубку. Пальцы не слушались, но он набрал — участок, три цифры, он их знал.

— Спросите вашего свидетеля с вокзала, — сказал он в трубку, не сводя глаз с двери, — почему человек с часами на руке у всех подряд справлялся о времени. Честный человек знает, который час. Время спрашивает только тот, кому нужно, чтобы его запомнили.

За дверью стало очень тихо.

А потом тень отступила в темноту — торопливо, неловко, как маятник, сорвавшийся с центра на излет.

Часы не врут. Врут люди. Но люди, к счастью, устроены грубее любого механизма — и оставляют царапину там, где думают, что стерли все начисто.