Трое суток на кордоне

Я нырнул обычным вторничным утром. Бассейн, дорожка, вода теплая, хлоркой шибает. Двадцать метров под водой на одном вдохе — я так каждое утро разминаюсь. Оттолкнулся, ушел вниз, поплыл к дальнему бортику.

Бортика не было.

Вода вдруг стала ледяной, темной, с привкусом торфа и палых листьев. Я всплыл, глотнул воздух — и захлебнулся не водой, а холодом. Вокруг было лесное озеро. Черная вода, серое небо, стена елей по берегам, и все это дышало поздней осенью так, что сводило зубы.

Выбрался на берег на четвереньках, кашляя. Одежда на мне оказалась чужая — намокшие ватные штаны, сапоги. На пригорке стоял бревенчатый дом с тесовой крышей, из трубы тянуло дымом. Лесной кордон. К стене прислонены двуручная пила и колотые дрова. И тишина — не городская, а сплошная, глухая, лесная.

Позже, у печки, отогреваясь, я по обрывкам разговоров собрал, где я. Костромские леса, глухомань за Волгой. Поздняя осень. А год — год мне назвал старик-лесник, когда покосился на мою растерянность: пятьдесят седьмой. Я упал в воду через полвека, не меньше.

К вечеру распогодилось наоборот. Небо провисло, посыпало снегом пополам с дождем — тем гнусным, косым, что находит за шиворот любую щель. Единственная дорога, лесовозная колея, за час превратилась в кисель. И на кордоне нас оказалось пятеро — случайно, как горсть, сброшенная в мешок.

Лесник, дед Пахом, хозяин. Молодая женщина, Лида, землеустроитель — шла с рейкой мерить делянки, да застряла. Шофер полуторки, Витька, чью машину засосало по самые оси в трех верстах отсюда. Мальчонка лет десяти, внук Пахома, приехавший на выходные из села. И я — неизвестно кто, вымокший, в чужих сапогах, назвавшийся сплавщиком, отбившимся от партии.

Витька к ночи сказал, зябко ежась:
— Ну, братцы. До вторника нас тут запечатало. Раньше не подсохнет, трактор не пройдет. Трое суток куковать.

В той, своей жизни я работаю в логистике — считаю запасы, риски, сроки, что где застрянет и как выкрутиться. Профессия скучная, пока не окажешься в срубе за пятьдесят лет до своего рождения, отрезанным от мира. Тут-то она и пригодилась.

Первым делом я, не спрашивая, полез считать. Не деньги — еду. Полмешка картошки, крупа, соль, чай, полкаравая, немного сала. На пятерых на трое суток — впритык, если не жрать в один присест, а разложить.

— Ты чего командуешь, сплавщик? — набычился было Витька.

— Затем командую, чтоб к воскресенью не грызть друг друга, — сказал я. — Голодные ссорятся. Сытые терпят.

Дед Пахом усмехнулся в бороду и меня поддержал.

Три дня мы жили как маленькая команда, которую я, сам не заметив как, начал сводить в порядок. Утром — жидкая, но горячая каша, всем поровну, я делил сам, до крупинки. Днем работа: пилили с Витькой дрова впрок, конопатили мхом щели, чтоб не выстывал сруб. Я показал, как из лапника настелить лежак, чтоб не тянуло холодом от пола, — этому меня научили не в СССР, а в турпоходах моего века, но руки-то одни.

Мальчонка, Санька, простыл, раскашлялся, к ночи загорелся жаром. Лида перепугалась — фельдшера нет, дороги нет. А я вспомнил бабкино, вечное: горячее питье, мед из припасов Пахома, растереть грудь, дышать над картофельным паром под одеялом. Не наука — но к утру мальчонке полегчало, жар спал, и он уже канючил кашу.

— Где ж ты этому выучился? — тихо спросила Лида, когда Санька уснул ровно.

— Жизнь долгая, — сказал я. Куда длиннее, чем ты думаешь.

Вечерами, когда за окном выло и сыпало, мы сидели у печи. Дед Пахом рассказывал про лося, что каждую осень выходит к озеру, про то, как в войну кордон кормил партизанский обход. Витька травил байки про то, как возил лес по зимнику. Лида пела — негромко, чтоб не будить мальца. И я вдруг понял, что двадцать первый век с его светом в один щелчок, с едой из коробки, с картой в кармане — там, где я всегда один. А здесь, в темном срубе, где еда на исходе и дорога утонула, я почему-то не один впервые за долгое время.

На третий день к полудню сыпать перестало. Ударил морозец, колею схватило коркой. Издалека, из-за ельника, донеслось тарахтенье — трактор с села пробивался за нами, дед еще накануне сказал, что должны хватиться.

Мы собрались быстро. Санька, розовый и здоровый, тянул меня за рукав:
— Дядь, а ты вернешься? Ты обещай.

Я не знал, вернусь ли не то что на кордон — вернусь ли вообще в свой век, к бортику бассейна, где, может, прямо сейчас надо мной вытаскивают меня из воды. Я обещал так, как обещают детям — твердо, чтоб поверил.

Трактор фыркал у крыльца. Лида уходила с рейкой на плече, обернулась, кивнула. Витька жал руку так, что хрустнули пальцы. Дед Пахом сунул мне в карман кусок сала на дорогу — как своему.

Я шел за трактором по стылой колее, и сзади оставался кордон, дым из трубы, три дня чужой жизни, которые почему-то стали моими роднее многих своих.

Вернусь ли я в бассейн, к теплой воде и хлорке, к своей одинокой квартире — не знаю до сих пор.

А вот хочу ли — над этим я тем морозным полднем крепко задумался.