Тяга, или Как я на весь коридор лучшего печника выхлопотал

Есть люди, братцы мои, которые печку чинят тихо. Позвал мастера, сунул трешку, дрова горят — и молчок.

А я так не умею.

Ежели у меня в квартире событие, об этом должен знать весь коридор, обе соседки и, по возможности, управдом. Иначе какое ж это событие? Так, дым один.

Вот про дым-то и разговор.

Печь у нас в квартире была общая. Голландка, стало быть, на два фронта: одним боком в мою комнату глядит, другим — к Пелагее Никифоровне, старухе тихой, но, я вам доложу, дотошной до самой последней крошки. И вот эта голландка возьми да и задыми. Не сильно. Так, интеллигентно: топишь — щиплет глаза, а помереть — не помрешь.

Можно было терпеть. Другой бы и терпел.

Но тут во мне взыграло. Дело в том, что я аккурат накануне узнал про одного человека. Кузьма Захарыч, печных дел мастер, первая рука на весь район. Про него говорили так, будто он не печи кладет, а как бы служит при них. «Кузьма, — говорят, — тягу голыми руками чует. Подойдет, понюхает воздух — и все ему ясно, как в аптеке».

И загорелся я этого Кузьму заполучить. Не столько ради печки, сколько, если по совести, ради разговору. Чтоб потом в коридоре, между делом: «А я, знаете, Кузьму Захарыча вызывал. Самого». И чтоб соседки замерли.

Нашел. Выписал. Пришел он в четверг, в валенках, с мешочком инструмента, важный, как доктор к тяжелому больному. Сел на корточки, приложил ухо к боку печи, помолчал.

— Тяга, — говорит, — у вас, гражданин, гуляет.

— Как гуляет? — спрашиваю с почтением.

— А так. Где ей стоять, там ее нету. А где стоять не велено — там она вся.

Я, признаться, ничего не понял. Но виду не подал. Кивнул умно, будто мы с ним про тягу третий год толкуем.

Повозился он часа полтора. Вьюшку новую поставил, задвижку какую-то ладную, медную, с ручечкой. Кирпич подмазал. Все чин чином. Под конец вытер руки, взял с меня двадцать два рубля — деньги, братцы, при моем окладе в девяносто немалые — и, уже в дверях, обернулся:

— Задвижку эту, гражданин, покудова не трожьте. Пущай сутки постоит открытая. Печь, она к новому привыкать должна. Как человек.

Сказал — и ушел.

А я остался. Гордый.

Первым делом, само собой, в коридор. И там, будто невзначай, роняю: заходил, мол, Кузьма Захарыч. Да-да, тот самый. Соседки ахнули как по нотам. Пелагея Никифоровна даже очки надела — на меня посмотреть, что ли, при полном параде.

А вечером я затопил.

И вот тут, братцы мои, началось.

Дым.

Не тот, прежний, интеллигентный. А настоящий, густой, черный, повалил из всех щелей разом, будто внутри печи кто пожар устроил и радуется. Комната в минуту стала как баня, только сажей пахнет. Я к печи — а от нее не подойти. Я к окну — окно на зиму заклеено.

Выскочил в коридор — а там уж стоит Пелагея Никифоровна, и у нее, заметьте, из ее половины та же беда прет.

— Это что ж, — говорит она мне тихо, и от этой тихости у меня под ребрами захолодило, — это и есть ваш Кузьма Захарыч?

И тут бы мне сознаться, что дело плохо. Так нет. Гордость.

— А как же, — говорю. — Это, Пелагея Никифоровна, тяга устанавливается. Мастер предупреждал. На третьи, — говорю, — сутки само уляжется. Печь к новому привыкает.

Откуда я взял третьи сутки — сам не знаю. Кузьма про одни сутки сказал. Но раз соврал — вру уж красиво.

И мы стали привыкать.

Трое суток, братцы. Трое суток две семьи и одна старуха жили в дыму, как копченые лещи. Топили — задыхались. Не топили — коченели. Я ходил по коридору героем: держал, можно сказать, оборону чужой славы. «Мастер знает. Мастер чует тягу голыми руками. Терпите».

На четвертый день терпение у Пелагеи Никифоровны кончилось, и она без меня, тихой сапой, привела старичка со двора. Дворницкого. Никакого не Кузьму. Просто Сидорыча, который печи клал еще до всякой славы.

Сидорыч вошел, поглядел, повел носом.

— А задвижка чего закрыта? — спрашивает.

— Какая задвижка?

— Да вот эта. Медная. Ее ж открыть надо.

И тут, братцы мои, меня как обухом.

Вспомнил я. Аккурат в тот первый вечер, перед топкой, я эту самую ладную медную ручечку возьми да и поверни. Плотно. Наглухо. Чтоб, значит, тепло не уходило зря — хозяйственный я. А Кузьма мне что говорил? Не трожь. Пущай открытая стоит.

Вот я, хозяин, тепло и сберег. Вместе с дымом. На трое суток. На две семьи.

Сидорыч повернул ручечку обратно. Дым как рукой сняло. Тяга загудела в трубе весело, будто смеялась.

Пелагея Никифоровна ничего не сказала. Только очки сняла. И этим все сказала.

Так что Кузьма Захарыч, братцы, и вправду первая рука на район. Печь он мне сложил — на зависть.

Это хозяин к ней попался неподходящий.