Улыбка на переправе

У реки Или своя честность: что взяла — оставит себе.

Я это давно понял. Рыбинспектор — двадцать лет по протокам. Алматинская область, ниже Капчагая, где Или разливается на рукава и путается в тугаях. Тамариск, чингиль, саксаул на буграх; кабаны ломятся сквозь заросли, как танки; фазаны орут дурными бабьими голосами так, что первый год я хватался за ружье.

Акан меня зовут. Живу в зимовье на острове, гоняю браконьеров с сетями. Хорошая жизнь, если любишь тишину и не любишь людей. Я и то, и другое.

Вечерами далеко на юге стоит Алатау — снег на вершинах розовеет, потом гаснет, и приходит темнота, южная, быстрая, без сумерек. Вода становится черной и начинает говорить. Кто на реке живет, тот знает: Или по ночам разговаривает.

Чай я пью крепкий, с солью и молоком, из закопченного чайника. К чаю — курт, соленые шарики, кислые до оскомины; сосу их, как леденцы, и слушаю приемник. Старый, на батарейках, ловит одну станцию через раз. В ту осень крутили русское, и одна песня прилипла ко мне намертво:

«С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде».

Я, безбожник, посмеивался: по нашей Или пешком не походишь, засосет по колено в ил. А потом перестал смеяться.

Потому что по тому берегу и правда кто-то ходил.

На переправе у Косагаша был перевозчик — русский, что ли, или намешанный, разберешь их. Молодой, крепкий, в хромовых сапогах, всегда чистых, хоть кругом грязь. Услужливый до приторности. Баб с парома до аула подвозил на мотоцикле — бесплатно, по доброте. И улыбался.

Улыбался он железом.

Зубы у него были металлические. Все. Белый металл, ровный ряд, и в темноте, у костра, эта улыбка будто отделялась от лица и висела сама по себе — холодная, лунная, как отражение звезд в мокром весле.

Той осенью с переправы стали пропадать женщины. Одна поехала к сестре в Узунагач — не доехала. Другая шла с базара с курджуном — нашли только курджун, в тростнике, у воды. Аул шептался: албасты, мол, водяная нечисть тянет баб в реку. Старухи вешали на юрты обереги. А я думал про хромовые сапоги, которые всегда чистые.

В ту ночь я стоял на своем острове и смотрел на тот берег. Костерок у переправы. И — женский голос, смех, потом мотоцикл, фара пляшет по тугаю не к аулу — вдоль реки, в глушь, к старым зимовьям, где никто не живет.

Я столкнул лодку.

Греб без плеска, как учил меня дед, — весло в воду ребром, тяни, вынимай тихо. Река несла, помогала. Пристал ниже, пошел на свет.

Он сидел на корточках у потухшего мотоцикла, спиной ко мне. Женщина лежала на земле — я не понял сразу, спит ли, без памяти ли. А он что-то делал руками, деловито, спокойно, будто рыбу чистил. И напевал. Тихо, себе под нос. И улыбался в темноту своим железом.

Я передернул затвор. Щелчок в ночной тишине — как выстрел.

Он замер. Не обернулся резко — медленно, лениво повернул голову, и улыбка поплыла ко мне через темноту, светясь.

«Инспектор, — сказал он ласково. — Поздно ходишь. Помочь? Ей плохо стало, я вот...»

«Отойди от нее. К реке. Руки на затылок».

Он встал. Плавно, без страха — у него совсем не было страха, и это было страшнее ножа. Он смотрел на меня и прикидывал расстояние, шаг, воду за спиной. Железная улыбка не гасла.

«Ты бы шел, инспектор, — сказал он. — Река большая. Тут всякое тонет. И лодки тонут».

Я выстрелил в воздух. Над самой рекой грохнуло так, что фазаны с ума посходили, поднялись стеной, забили крыльями в темноте. Он дернулся — и метнулся не на меня, а в воду. В свою черную Или. Плюхнул, ушел под тугай, и течение приняло его, как своего.

Женщину я довез до аула. Живая. Молчала, дрожала, все повторяла: «улыбка, улыбка светилась».

Его ловили долго. Он уходил в камыши, в саксаул, отсиживался, потом являлся снова. Когда наконец взяли — в газетах, в тех, что до нас доходили с опозданием на неделю, писали про него всякое, чего я и повторять не хочу. Про его аппетиты. Про металлический оскал, из-за которого его так и прозвали в народе.

Я до сих пор рыбинспектор. Пью чай с солью, сосу курт, слушаю приемник.

И когда по тому берегу ночью загорается чей-то костерок, а над водой поднимается туман — мне мерещится, что в тумане висит и медленно плывет ко мне через реку холодная белая улыбка.

Река честная. Что взяла — оставит себе.

Вот я и боюсь: а вдруг она его — не взяла?