Ветер в узлах

Ветер не продают горстями. Его вяжут.

Ласта вязала его на мокрой пеньковой веревке, на самом краю причала Кривого Затона, пока солнце еще не оторвалось от воды. Так надо было — на рассвете, на сырую, чтоб узел лег плотно и не соскользнул раньше срока. Один узел — потянет ровный, попутный. Два — погонит так, что мачта запоет. А три развяжешь разом — тогда держись за все, что можешь удержать, и молись тому, во что веришь.

Платили ей медью. Но медь — это для виду.

В Затоне знали примету: даром ветра не берут, обидится, уйдет на середине пути и бросит лодку болтаться, как щепку в лохани. Поэтому клали ей в ладонь монетку, иногда рыбину, иногда кувшин кислого пива. Ласта брала. Кивала. И думала про себя, что настоящую-то цену никто из них не видит и слава богам, что не видит.

Платила она собой. Тяжестью своей.

Потому что откуда взяться ветру? Из пустоты не завяжешь. Каждый узел, который она затягивала, вытягивал из нее чуточку веса — той самой земной тяги, что держит человека внизу, у грязи, у хлеба, у порога. Смолоду Ласта весила как все. Крепкая была девка, широкая в кости, мать говорила — такую и штормом не свалишь. А теперь.

Теперь она подшивала в подол своей юбки железные кольца. И свинцовые грузила, что берут на невод. И камни, обточенные морем, с дыркой посередке, — их старухи вешают от дурного глаза, а Ласта нанизывала на бечеву и носила под одеждой, у самого тела. Чтоб не унесло.

Старые ветровницы ведь не умирают в постели. Про них говорят иначе. Говорят — унесло. Просто в одно ветреное утро находят на причале брошенные башмаки, набитые песком, да пустую шаль, зацепившуюся за сваю. И все понимают.

В то лето штиль встал стеной.

Небо повисло белое, плоское, как бельмо. Вода в заливе сделалась гладкой до тошноты — ни морщинки, ни ряби; лодки торчали в ней, будто их воткнули. Рыбаки ходили злые. Соленая рыба кончалась, свежей не привозили. А Ласта сидела на своем причале и не вязала ничего — потому что вязать было уже почти не из чего.

Осталась у нее одна веревка. Последняя, добрая, трехпрядная. И на нее — если завязать все три узла — уйдет остаток. Весь. То, что еще держит ее внизу.

Она это знала так же ясно, как знают, что кипяток обожжет.

Пришла девчонка на закате. Нея, дочка бондаря, — Ласта помнила ее совсем маленькой, теперь вон вытянулась, локти острые, коса растрепана. Прибежала босая, в подоле — ни монетки, ни рыбины, ничего. Только руки трясутся.

— Тетушка Ласта. Мамка помирает.

Родильная горячка. Такое Ласта видала — женщину жжет изнутри, и травница в Затоне уже руками развела. А настоящая костоправка, та, что умеет и жар унять, и кровь остановить, живет на Тюленьем острове, через пролив. Полдня хода под парусом. Под парусом. А паруса-то и не наполнить — штиль.

— Дядька мой лодку готовит, — частила Нея. — Только ветра нет. Совсем нет. Дай хоть узелок, тетушка, я отработаю, я всю жизнь отработаю, я...

— Тихо, — сказала Ласта. — Тихо, девочка.

И посмотрела на свою последнюю веревку.

Один узел до острова не дотянет — сдохнет на полдороге, в мертвой воде. Двух мало, чтоб и туда, и обратно, с костоправкой, против ночного отлива. А три — это три. Три — это все.

Впрочем. Кто считал ее года. Она уж и сама сбилась.

— Пошли, — сказала Ласта и встала. Кольца в подоле звякнули глухо, как надтреснутый колокол.

Лодку она столкнула сама. Дядька Неи, мужик здоровый, но с моря пуганый, только смотрел, как ветровница садится на корму и берет весло — не грести, а править. Веревку она держала на коленях. Три узла, тугие, каждый с кулак.

Отошли от берега. Вода — стекло. Ни дуновения.

— Держитесь, — сказала Ласта. И развязала первый.

Ветер пришел снизу, из-под воды будто, толкнул в спину теплой ладонью. Парус выгнулся, натянулся, лодка резанула носом гладь. Нея ахнула. Дядька вцепился в борт.

А Ласта почувствовала, как стало легче. Не на душе — телу. Будто с плеч сняли мешок. И это было хорошо и страшно одновременно, потому что она знала, что значит эта легкость.

Остров вырос из сумерек черной горбушкой. Второй узел она развязала уже у самых камней, чтоб обогнуть банку, и ветер взвыл, накренил лодку, донес их до отмели. Костоправку подняли с постели, замотали в тулуп, снесли на руках. Старуха ворчала, крестила лоб, поминала всех тюленьих богов — но пошла. Она таких, как Нея, за свою жизнь навозила через пролив достаточно, чтоб не спрашивать лишнего.

Обратно шли в полной темноте. Отлив тянул в открытое море, в никуда. Парус висел мертвой тряпкой.

Остался один узел.

Ласта сидела на корме, и ей было так легко, что приходилось держаться за борт обеими руками, — иначе, чудилось, приподнимет и понесет. Кольца в подоле уже почти не тянули вниз. Почти ничего не тянуло.

Она поглядела на Нею. На спящую костоправку. На черную полосу берега, где горело одно окошко — то самое, где помирала мать.

— Слушай, — сказала Ласта девчонке, и голос у нее был спокойный, ровный, как та вода утром. — Башмаки мои возьми. И кольца, что в подоле. Тяжелые, добрые кольца. Подшей себе, когда вырастешь. Носи и не снимай.

— Зачем? — не поняла Нея.

— Затем, что кто-то ж должен остаться внизу. У порога. У хлеба.

И развязала последний узел.

Ветер поднялся не сзади — отовсюду. Он вошел в парус так, что снасти застонали, и лодка полетела к берегу, как выпущенная стрела. А Ласта в этом ветре и была. Она уже не отделяла себя от него — где кончались ее пальцы и начиналась струя воздуха, где ее дыхание, а где просто ночной сквозняк над водой. Легкость дошла до края. За краем не было ничего тяжелого.

Нея потом рассказывала — только это никто до конца не верил, — что тетушка Ласта не упала за борт и не растаяла. Она просто встала на корме, раскинула руки, и ее не стало, а парус все набирал и набирал, будто кто-то большой дул в него, не жалея груди.

К утру мать Неи спала спокойно, и жар спал.

А на причале нашли башмаки, набитые песком, и шаль на свае. Как всегда находят.

Нея выросла. Стала вязать ветер сама — единственная в Затоне, кто это умел. Подол ее юбки звенел от железных колец, старых, обточенных, с дырками посередке. Она носила их и не снимала. И когда молодые рыбаки спрашивали, зачем ей столько железа, только — легкая же вроде, вон какая тонкая, — Нея отвечала одно и то же:

— Затем, что кто-то же должен остаться внизу.

И вязала узел. Один. Больше одного она за раз не вязала никогда. Берегла себя.

Берегла тяжесть.