Второе дело Билла и Сэма, или Проповедник из Роки-Крик

После истории с Вождем краснокожих мы с Биллом дали себе слово: никаких детей. Никогда. Ни за какие деньги. Если на горизонте появлялось что-нибудь ростом ниже прилавка, мы переходили на другую сторону улицы, а то и в другой штат.

Деньги, однако, имеют свойство кончаться, а идеи — приходить. И вот сидим мы как-то в городишке под названием Роки-Крик, штат Арканзас, и Билл говорит мне: «Сэм, я придумал дело чистое, как слеза младенца. Только без младенцев».

Дело было такое. В Роки-Крик как раз собирались строить новую церковь. Старая покосилась еще при президенте Гарфилде и теперь кренилась к ручью с явным намерением в него нырнуть. Прихожане собирали на новую фонд. Фонд, по слухам, дорос уже до восьмисот долларов и хранился в жестяной коробке из-под галет у некоего дьякона Питкинса.

План был прост. Билл записывается в странствующие проповедники. Я — его смиренный помощник, брат Сэмюэль, обращенный грешник. Мы устраиваем возрождение веры, собираем народ, Билл гремит с амвона про геенну огненную, паства рыдает и жертвует, а мы под шумок присоединяем к своим сборам ту самую жестяную коробку. И — на поезд.

— Билл, — сказал я, — а ты умеешь проповедовать?

— Сэм, — отвечал он с достоинством, — я вырос в семье, где отец мог уговорить мула купить у него же уздечку. Проповедь у меня в крови.

Слово он держал. В первый же вечер под навесом на окраине Билл выдал такое, что даже я забеспокоился о состоянии своей души. Он говорил о грехе так вкусно, что грешить хотелось немедленно, а каяться — со следующего понедельника. Народ валил валом. Жестяные тарелки для пожертвований ходили по рядам и возвращались тяжелыми, как совесть банкира.

К третьему вечеру мы были почти богаты. И вот тут-то оно и появилось.

Оно сидело в первом ряду. Мальчишка лет девяти, рыжий, конопатый, с оттопыренными ушами и глазами, в которых горел тот самый огонек, что я уже видел однажды — на горе близ городка Саммит. Огонек вечного двигателя человеческого беспокойства.

— Билл, — шепнул я, — уходим.

— Поздно, — прохрипел Билл, не разжимая проповеднической улыбки. — Коробка еще у Питкинса.

Мальчишку звали Илайджа. Но всем он велел называть себя «пророк Илия», иначе кусался. Он проникся Билловой проповедью до самого нутра — только понял ее по-своему. Он решил, что брат Уильям послан небом лично ему в наставники, и прилип к нам, как репей к собачьему хвосту.

На четвертый день пророк Илия обратил в свою веру двух коз, побил камнями бакалейщика — «за торговлю в храме», хотя лавка была за три квартала, — и объявил великий потоп, для чего перекрыл ручей и затопил огород вдовы Симмонс. Вдова пришла к нам с претензией. Билл, как духовный отец, платил из фонда. Фонд худел.

— Брат Уильям, — говорил пророк Илия, забираясь Биллу на колени в самый разгар вечерней службы, — а расскажи еще про адское пламя! И про то, как грешников жарят! А можно я буду тебе помогать грешников жарить?

— Можно, — сипел Билл. — Потом. Иди к маме.

— У меня нет мамы. Теперь ты моя мама.

В ту ночь Билл не спал. Он сидел на кровати и смотрел в стену.

— Сэм, — сказал он наконец. — Я был грешником. Я угонял скот, я подделывал векселя, я украл однажды печку из молитвенного дома. Но я не такой грешник, чтоб заслужить второго. За что, Сэм? За что мне их посылают?

На пятый день терпение лопнуло. Не у нас — у дьякона Питкинса. Пророк Илия обратил его тем, что вылил ему за шиворот святой воды из колодца, «дабы смыть скверну сребролюбия», а заодно попытался окрестить его мула в ручье. Мул был против. Питкинс тоже.

Дьякон явился к нам с той самой жестяной коробкой под мышкой и с двустволкой в руках.

— Преподобный, — сказал он Биллу, — вы святой человек, и проповедь ваша чудо как хороша. Но заберите вашего пророка, ради всего святого, и уезжайте. Вот вам двадцать долларов на дорогу. Только сегодня. Только сейчас.

Видели бы вы лицо Билла. Ему предлагали двадцать долларов за то, чтоб он ушел от восьмисот. И он согласился не раздумывая. Больше того — он был счастлив.

Одно только омрачало отъезд. Пророк Илия непременно желал ехать с нами — нести слово язычникам Оклахомы. Отцепить его удалось лишь на станции: я сказал ему, что в багажном вагоне едет настоящий, живой, некрещеный медведь и его срочно надо спасать для веры. Мальчишка ринулся в вагон. Мы — в противоположный.

Поезд тронулся.

— Сэм, — сказал Билл, глядя, как Роки-Крик уплывает назад в вечернюю пыль. — Знаешь, о чем я думаю? Я думаю бросить это дело и завести ферму. Далеко. Где-нибудь в Монтане. И чтоб на сто миль вокруг — ни единого ребенка.

— А деньги где взять на ферму?

Билл помолчал. Потом достал из-за пазухи знакомую жестяную коробку из-под галет.

— Питкинс, — сказал он смущенно, — так торопился нас выпроводить, что сунул мне не ту коробку. С фондом. А двадцать долларов на дорогу оставил себе.

Мы посмотрели друг на друга. И — впервые за всю неделю — засмеялись. А поезд вез нас на запад, прочь от пророка Илии, и колеса выстукивали что-то до того похожее на «а-ллилуйя», что даже совестно было слушать.