За что КГБ пытался отравить писателя, придумавшего советского Швейка

Сентябрь 1975 года. Гостиничный номер в Ленинграде. Писателю Владимиру Войновичу подсовывают сигареты — не просто так, а с психотропным препаратом внутри. Через несколько часов у него отказывают ноги, темнеет в глазах, руки трясутся так, что он не может расписаться в собственном паспорте. Симптомы держались годами. Это не сюжет шпионского романа. Это КГБ, отдел по борьбе с идеологическими диверсиями, взялся за писателя всерьёз — из-за книги про дурака-солдата, который оказался опаснее всей советской пропаганды вместе взятой.

Сегодня Владимиру Николаевичу исполнилось бы 94 года — родился 26 сентября 1932-го в Сталинабаде, нынешнем Душанбе. Отец — журналист, репрессированный в тридцать седьмом. Детство: бараки, эвакуация, голод. Школу толком не закончил. Работал плотником, слесарем, пас скот, служил в армии. Потом всё это пригодится — каждая деталь, каждая нелепая мелочь армейского быта войдёт в главную книгу его жизни.

Книга называется «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». И вот тут стоит остановиться, потому что название звучит как что-то безобидное. Не безобидное. Совсем.

Чонкин — не герой. Он даже не антигерой в привычном смысле. Это простодушный солдат, которого забыли охранять сбитый самолёт в глухой деревне, а потом забыли вообще — про него, про самолёт, про смысл всей затеи. Пока где-то там гремит война, Чонкин копает грядки, влюбляется в почтальоншу и по-крестьянски рассудительно недоумевает, зачем вокруг него столько беготни с ружьями. Советский Швейк, только злее. И смешнее. Гашек смеялся над империей, которая уже разваливалась; Войнович смеялся над империей, которая была в самом расцвете сил и абсолютно уверена в собственной непогрешимости. Вот за это его и не простили.

Писать Чонкина Войнович начал ещё в шестидесятых. Первая часть вышла в 1969-м — не в Москве, конечно, а во Франкфурте, через YMCA-Press. В СССР рукопись ходила в самиздате, зачитанная до дыр копия передавалась из рук в руки, как контрабанда, собственно контрабандой и являясь. Реакция власти была предсказуема и одновременно поразительна по масштабу: не просто запрет — травля. В 1974-м его исключили из Союза писателей. Формулировки в духе «поведение, не совместимое со званием советского писателя» звучали почти пародийно — как будто сами чиновники начитались Чонкина и не заметили.

А ведь до всего этого Войновича, между прочим, любила вся страна. Не иронично — буквально. Он написал слова к песне «Четырнадцать минут до старта», ту самую, про космонавтов, которую крутили по радио в дни запусков и пели хором на демонстрациях. Когда автор впал в немилость, песню решили спасти способом абсолютно советским: имя Войновича из титров тихо убрали. Мелодия осталась народной, слова — как бы ничьими. Учитесь, нынешние редакторы соцсетей, вымарывать неудобных авторов умели ещё до всякого интернета.

Отравление в гостинице стало не единственным, но самым наглядным эпизодом давления. Дальше — обыски, слежка, вызовы на допросы, статьи в «Известиях» с разгромом «клеветника». В 1980-м его вместе с семьёй фактически выдворили из страны: указом лишили советского гражданства прямо во время зарубежной поездки, назад дороги не было. Германия, эмиграция, привычная для той эпохи схема — талант выбрасывают за забор, а забор потом называют железным.

В изгнании Войнович не сломался и не замолчал — написал «Москву 2042», злую антиутопию про будущее, в котором коммунизм странным образом срастается с религиозным мракобесием и культом одного немолодого писателя-эмигранта (тут, что характерно, многие узнавали Солженицына, и обижались за него совершенно искренне). Книга досталась критикам на орехи с обеих сторон баррикад — и от советских идеологов, и от части эмигрантской интеллигенции. Верный признак, что автор попал в нерв.

Гражданство вернули в 1990-м, уже на излёте союза, который он всю жизнь описывал как царство абсурда. Войнович приехал обратно, стал печататься дома открыто, получил в итоге и Государственную премию — по нелепой иронии судьбы от той самой страны, что когда-то травила его химией в гостиничном номере.

В чём секрет его юмора? Не в анекдотах и не в остроумных репликах — хотя их хватало. Секрет в том, что Войнович смеялся не над отдельными дураками у власти, а над самим механизмом страха — над тем, как система заставляет людей врать себе, лишь бы не выделяться. Чонкин боится меньше всех вокруг именно потому, что слишком прост, чтобы освоить искусство самообмана. Это и раздражало цензоров сильнее любой прямой критики: высмеять тирана легко, гораздо труднее показать, что все вокруг него — соучастники по инерции, а не по злому умыслу.

Влияние Войновича на русскую литературу принято недооценивать — он как-то не попадает в парадный ряд «больших имён» вроде Солженицына или Бродского, хотя стоит с ними в одном строю диссидентской прозы. Между тем именно он доказал: сатира — не жанр второго сорта, а полноценное оружие, способное расшатать систему сильнее, чем прямой памфлет. После него смеяться над казарменной глупостью в русской литературе стало можно и почти обязательно; линия тянется через Довлатова, Пелевина и дальше — к любому автору, который понял, что абсурд советской (и не только советской) бюрократии лучше не обличать пафосно, а просто описывать с честным лицом, ничего не преувеличивая.

Войнович умер в 2018-м, но перечитывать его сегодня — занятие не ностальгическое, а тревожно актуальное. Военная бюрократия, показуха вместо смысла, страх сказать очевидное вслух — набор, увы, не устаревший. Может, поэтому книгу про глупого солдата Ивана Чонкина стоит держать на полке рядом с самыми серьёзными томами: иногда правду про власть можно сказать только через дурачка, которого никто не воспринимает всерьёз. А зря — именно он всё видит.