Западающая клавиша

Идеальный слух — не подарок. Скорее заноза.

Лев Гаврилович Богораз настраивал рояли и пианино в Ленинграде тридцать один год и давно разучился слышать музыку так, как ее слышат нормальные люди. Для него всякий звук распадался на составляющие: обертоны, биения, ту крохотную дрожь, когда струна на четверть герца не там, где ей велено быть. Люди приходили на концерт и растворялись в Шопене. Богораз сидел в том же зале и слышал одно — что нижнее «ля» уплыло, а демпфер третьей октавы залипает. Профессия сожрала в нем слушателя. Осталась поверяющая машина в потертом драповом пальто.

В тот ноябрьский вторник его вызвали на Васильевский, в дом на Шестой линии. Голос в трубке был молодой, гладкий, чуть торопливый.

— Понимаете, тетя умерла. Надо продать рояль. Вы бы посмотрели, оценили. За хороший экземпляр ведь дают?

— Умерла как? — спросил Богораз. Спросил не из жалости. По привычке уточнять.

— Сердце. Прямо за инструментом сидела, представляете. Играла — и все.

Богораз знал этот адрес. И знал этот рояль.

Три года назад он поднимался по этой самой лестнице — гулкой, с выщербленными ступенями, пахнущей кошками и мокрой известкой — настраивать «Красный Октябрь» Веры Ильиничны. Старая учительница музыки. Сухонькая, ростом с подростка, руки — вот что он помнил лучше лица. Пальцы, скрюченные артритом в такие узлы, что она не могла взять октаву левой рукой. «Голубчик, — говорила она, — вы мне бас подтяните помягче, я громко уже не сыграю, куда там». Играла она largo, adagio, что-нибудь тихое и медленное. Быстрые пьесы давно убрала с пюпитра — они ей теперь как насмешка.

Табурет.

Вот первое, что кольнуло его, едва он вошел. Мертвая Вера Ильинична уже уехала — оставался мел на паркете да табурет-крутилка, поднятый высоко. Под рослого человека. Она сидела бы на нем, болтая ногами в воздухе, как ребенок за взрослым столом.

— Тетушку нашли вот так? — Богораз стянул перчатки, дохнул на озябшие пальцы.

— Ну да. Сидела, уронив голову на клавиши. — Племянник, Ростислав, был лощеный, в приличном пиджаке, и все поглядывал на часы. — Мне уже сказали не трогать ничего, следователь приходил. Формальность. Врач написал — острая сердечная.

Богораз кивнул и подошел к роялю так, как подходят к постели больного.

На пюпитре стояли ноты. Этюд Шопена, ор. 10 № 4. До-диез минор. Престо. Вихрь, буря, руки летают по всей клавиатуре, растяжки на дециму. Юноша в консерватории такое одолевает не сразу.

Женщина, которая не могла взять октаву, — играла это перед смертью.

Богораз ничего не сказал. Он открыл крышку и тронул несколько клавиш. Инструмент отозвался — расстроенный, конечно, но не в этом суть. Суть была в метрономе.

Старый деревянный метроном стоял на крышке. Груз загнан к самому верху планки — presto, дальше некуда. А Богораз помнил: три года назад тот же метроном щелкал ей неспешное, на шестьдесят. «Это мне муж покойный подарил, я его не трогаю, пусть как поставлено, так и стоит». На лакированной крышке, там, где метроном всегда стоял, темнел квадратик несмытой пыли. А сам прибор — сдвинут левее, на палец. Кто-то его поднимал. И вернул не туда.

— Ваша тетя ведь в очках читала? — спросил Богораз, не оборачиваясь.

— Что? Ну… да. Слепая была совсем без них. А что?

Очков на пюпитре не было. Очков не было нигде на виду. Ноты — мелкий шопеновский частокол — стояли раскрыты, будто по ним читали. Читать эти ноты без очков она не могла бы физически.

— Стоп, — сказал Богораз. — Тихо минуту.

Он нажал «фа» малой октавы. Клавиша ушла вниз и не отдала звука. Немая. Молоточек до струны не дошел — что-то мешало внутри. Богораз наклонился, заглянул под открытую крышку, в нутро инструмента, в тот лес струн и войлочных молоточков, который он знал наизусть, как хирург знает ребра.

Там, лежа поперек басовых струн, поблескивали очки. Старушечьи, в дешевой металлической оправе, с треснувшим стеклом. Рядом — маленькая круглая пуговица. Темная, костяная, с двумя дырками. Мужская. От манжеты.

Тишина стояла такая, что слышно было, как на лестнице капает из прохудившейся трубы.

Богораз выпрямился. Медленно, стариковски. И только теперь по-настоящему посмотрел на племянника — на его пиджак, на рукава. На правой манжете, у самого края, ниток торчал кустик. Пуговицы не было.

— Знаете, что странно, — сказал Богораз ровно, будто продолжал говорить о цене. — Вашу тетю нашли играющей этюд, который ее руки не осилили бы и в молодости. На метрономе — темп, какого она за всю жизнь тут не ставила. Табурет поднят под кого-то на голову выше ее. Очки, без которых она нот не видела, лежат внутри рояля. И там же — пуговица от мужского обшлага. Все это, молодой человек, устроил тот, кто хотел, чтобы выглядело так, будто бабушка тихо умерла за музыкой. Устроил старательно. Только он совсем не знал, как она играла. Не знал про ее руки. Про очки. Про метроном, который она берегла как реликвию.

Племянник больше не смотрел на часы.

— А не знал он этого потому, — продолжал Богораз, — что бывал здесь дважды в год, на именины да на Новый год. Заглянет, поест, узнает, кому квартира отписана, — и назад. Настоящему-то грабителю рояль без надобности. И очки в струны прятать ему незачем. Их туда обронил тот, кто в спешке поднимал ей голову, усаживал, придавал вид. И порвал о крышку манжету.

— Вы… настройщик. — Голос Ростислава сел. — Кто вас вообще будет слушать.

— Меня — может, и никто. — Богораз аккуратно опустил крышку. — А вот следователь, когда я расскажу ему про пуговицу и очки внутри инструмента, которого он и не думал открывать, — он послушает. Инструменты, знаете, врать не умеют. Это люди умеют. Пойду-ка я позвоню из автомата на углу. А вы посидите. Только не на этом табурете — он высоковат для вас.

Он вышел на лестницу — гулкую, известковую, кошачью. Внизу капало.

Потом он часто вспоминал: за тридцать один год он перенастроил, наверное, тысячи струн, и все они пели то, что им велят пальцы. И только один раз инструмент сам, без чужой воли, сказал правду. Достаточно было его послушать.

Вера Ильинична, впрочем, всегда говорила, что рояль все помнит. Богораз считал это стариковской сентиментальностью. Теперь — не считал.