Записки из подполья: Тридцать лет спустя

Теперь мне шестьдесят четыре года. Я всё ещё живу в том же подполье, только теперь оно стало ещё теснее, ещё темнее, ещё невыносимее. Или это я стал невыносимее? Впрочем, какая разница. Я давно уже перестал различать, где кончаюсь я и где начинается моё подполье. Мы срослись, сплавились, стали одним целым — я и эти стены, я и этот потолок, я и эта вечная сырость.

Вы, конечно, думаете, что я преувеличиваю? Что я рисуюсь? Что я кокетничаю своим несчастьем? Да, да, именно так вы и думаете! Я вижу вас насквозь, господа. Вижу ваши снисходительные улыбки, ваши пожатия плечами. «Старик выжил из ума», — думаете вы. «Несёт какую-то чушь». Ну и пусть! Пусть! Мне теперь всё равно. Мне теперь всё — всё равно!

А впрочем, вру. Не всё равно. Никогда мне не было всё равно, и теперь не всё равно. В том-то и проклятие моё, что мне никогда ничего не было всё равно. Я всегда всё чувствовал, всё замечал, всё понимал — в десять, в сто раз острее, чем вы, нормальные люди. Вы живёте себе и живёте, едите, пьёте, спите, женитесь, плодите детей — и не задумываетесь ни о чём. А я? Я не мог проглотить куска хлеба, не спросив себя: а зачем я его глотаю? А имею ли я право его глотать? А не отнимаю ли я этот кусок у кого-то более достойного?

Тридцать лет прошло с тех пор, как я написал свои первые записки. Тридцать лет! Целая жизнь. И что изменилось? Ничего. Решительно ничего. Я всё так же ненавижу людей. Я всё так же презираю себя за эту ненависть. Я всё так же мечусь между желанием выйти к людям и страхом перед ними. Между жаждой любви и невозможностью любить. Между стремлением к свету и привычкой к темноте.

Вчера — или позавчера? я уже путаю дни — ко мне заходил Аполлон. Да, да, тот самый Аполлон, мой бывший слуга. Он давно уже не служит у меня — я не могу содержать слугу, я сам еле свожу концы с концами на свою жалкую пенсию. Но он иногда заходит. Зачем? Не знаю. Может быть, чтобы посмотреть на меня и порадоваться, что он не такой. Может быть, из какого-то извращённого чувства жалости. А может быть — и это самое ужасное — может быть, он просто привык ко мне за все эти годы. Привык, как привыкают к старому, облезлому псу.

— Вы совсем опустились, — сказал он мне вчера, стоя на пороге и брезгливо оглядывая мою комнату. — Грязь, вонь. Когда вы последний раз мылись?

— А тебе какое дело? — огрызнулся я. — Не нравится — не приходи.

Он покачал головой — так качают головой над безнадёжно больным — и ушёл. А я остался. Я всегда остаюсь. Я никуда не ухожу. Мне некуда уходить.

Но самое интересное — самое интересное, господа! — то, что вчера же вечером я получил письмо. Письмо! Мне! Можете вы себе это представить? Кто-то ещё помнит о моём существовании. Кто-то знает мой адрес. Кто-то потратил время, чтобы написать мне.

Письмо было от Лизы.

Да, да, от той самой Лизы. От девушки из заведения, которую я тридцать лет назад так подло, так гнусно оттолкнул. Которой я бросил в лицо пять рублей. Которую я унизил, растоптал, уничтожил — только потому, что она посмела меня пожалеть.

Она жива. Она нашла меня. Она пишет мне.

И знаете, что она пишет? Знаете? Она пишет, что простила меня. Простила! Меня! За всё!

Я читал это письмо и смеялся. Смеялся истерическим, безумным смехом. Простила! Какая наглость! Какое самомнение! Кто дал ей право меня прощать? Я не просил у неё прощения! Я не нуждаюсь в её прощении! Я...

А потом я заплакал. Заплакал, как не плакал, наверное, никогда в жизни. Потому что она написала ещё кое-что. Она написала, что её жизнь сложилась. Что она вышла из того заведения, вышла замуж, родила детей. Что муж её умер пять лет назад, но она не одинока — у неё дети, внуки. Она написала, что часто вспоминает меня. Что молится за меня. Что надеется, что я нашёл свой путь.

Нашёл свой путь! Я! Человек, который всю жизнь простоял на месте! Который всю жизнь провёл в подполье! У которого не было ни жены, ни детей, ни друзей, ни — ничего!

И вот что самое страшное, господа. Самое страшное — это то, что она права. Она, девушка из заведения, необразованная, простая — она оказалась мудрее меня. Она сумела вырваться из своего подполья. А я — я так и остался в своём.

Я сижу теперь и думаю: а что, если бы тогда, тридцать лет назад, я не прогнал её? Что, если бы я позволил ей остаться? Что, если бы я принял её жалость, её любовь — а это была любовь, я знаю, я чувствовал это тогда и понимаю это теперь — что, если бы я принял всё это?

Но я не принял. Я испугался. Я, видите ли, был слишком горд, слишком умён, слишком сложен, чтобы принять любовь простой девушки. Я предпочёл остаться в своём подполье, со своими мыслями, со своими страданиями, со своим презрением ко всему миру.

И вот результат. Она — счастлива. Она прожила жизнь. А я? Я просуществовал. Просуществовал, как таракан за печкой. Как плесень на стене. Как... как подпольный человек.

Я написал ей ответ. Длинный, путаный, безумный ответ. Я писал всю ночь. Я рассказал ей всё — про свою жизнь, про свои мысли, про свою ненависть и свою любовь. Я просил у неё прощения — да, просил! Я, который никогда ни у кого не просил прощения! Я умолял её простить меня — хотя она уже простила. Я благодарил её — за то, что она написала, за то, что она помнит, за то, что она жива.

А утром я разорвал это письмо. Разорвал на мелкие клочки и выбросил в окно. Потому что нельзя. Потому что поздно. Потому что я — это я, и я никогда не изменюсь.

Или изменюсь?

Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Я знаю только, что мне осталось немного. Что скоро я умру — здесь, в этом подполье, в одиночестве, в темноте. И никто не узнает. И никто не заплачет.

Или...

Нет, хватит. Я устал. Я слишком много написал сегодня. И какой в этом смысл? Кто прочтёт эти записки? Кому они нужны?

Впрочем, вру. Опять вру. Мне нужны. Мне — нужны. Я пишу для себя. Я всегда писал для себя. Это единственное, что у меня есть, — эти записки. Это единственное, что останется после меня.

А может быть, я всё-таки напишу ей. Может быть, завтра. Или послезавтра. Или никогда.

Подполье. Тишина. Темнота.

И где-то далеко, в другом городе, в другом мире — она. Лиза. Человек, который простил меня.

Господи. Если Ты есть. Если Ты слышишь меня. Помоги мне выйти. Помоги мне написать это письмо. Помоги мне...

Но нет. Довольно. Я уже написал достаточно. Больше не могу. Не хочу. Не буду.

До свидания, господа. Или — прощайте? Я ещё не решил.

Ваш подпольный человек.