Зимний трофей

Таксидермист читает мертвое тело, как другие читают лицо. Только тело честнее.

Римма Захаровна знала это тридцать лет. Приносят ей лису — а она видит: не стреляли лису, петлей давили, вон как шея свернута. Приносят глухаря — «на току взял», а у птицы зоб набит комбикормом, значит, с прикорма, значит, врет охотник, ну да ее дело набить, а не судить.

Мастерская у нее была на окраине Петрозаводска, в полуподвале старого дома у железной дороги. Пахло там всегда одинаково: формалином, стружкой, мездровым клеем и немного — зверем. Клиенты морщились. Она не замечала.

В тот вечер уже смеркалось — а в январе тут смеркается в четыре, — когда в дверь постучали. Не позвонили. Постучали, костяшками, будто крадучись.

Мужчина. Лет пятидесяти, грузный, в дубленке. И на руках у него — пес. Здоровенный, кавказец или помесь, серый с подпалом, лап на семьдесят кило. Мужчина держал его, как ребенка, и дышал тяжело.

— Мне сказали, вы… это самое. Чучело можете. Из собаки.

— Кладите на стол, — сказала Римма Захаровна. — Что случилось с ним?

— Старый был. Умер во сне. Ночью. Утром встал — а он холодный. — Мужчина сглотнул. — Хочу, чтоб как живой стоял. У порога. Он всегда у порога лежал.

Она кивнула и стала натягивать перчатки. Профессия. Руки сами.

И пока натягивала — уже смотрела. Так уж устроена была. Смотрела и читала.

Пес был не старый.

Вот первое, что резануло. Морда без седины, зубы целые, белые, десны молодые. Мышца на лапе — тугая, рабочая. Лет пять, ну шесть от силы. В расцвете. Такие во сне от старости не умирают.

— Сколько ему было? — спросила она ровно.

— Двенадцать. — Мужчина сказал быстро. Слишком.

Она промолчала.

Перевернула голову набок — будто прикидывая ракурс для будущего чучела. А сама глядела на шею. Шерсть там была примята кольцом. Ровным, по всей окружности. Раздвинула пальцами — под шерстью кожа с кровоподтеком, темным, широким. И горло на ощупь — не то. Гортань смята. Хрящи ходят не так, как должны.

Задушили. Веревкой или ремнем. Тридцать лет рук — не ошибешься.

Римма Захаровна не подала виду. Она вообще была из тех, кто виду не подает; муж, пока жив был, сорок лет по ее лицу гадал и так и не научился.

— Красивый пес, — сказала она. — Жалко.

— Жалко, — эхом отозвался мужчина.

Она взяла переднюю лапу. Будто расправить. И увидела когти.

Когти у пса были сорваны. Два — надломлены, с кровью у основания. Не так когти изнашиваются от старости и лежания у порога. Так дерут — когда цепляются за что-то и рвутся из последних сил.

А под уцелевшими, в роговых бороздках, набилось. Она поднесла лапу к лампе.

Кровь — засохшая, бурая. И нитки. Зеленые, ворсистые, как от фланели. И еще что-то белесое, тонкое — кожа. Человеческая кожа, содранная лоскутком.

Пес дрался. За жизнь дрался и содрал с кого-то кожу и клок рубахи.

Римма Захаровна очень медленно положила лапу обратно. И только тогда посмотрела на мужчину. По-настоящему.

На нем была рубаха. Из-под расстегнутой дубленки — зеленая фланель в мелкую клетку. И правый манжет — надорван. А на запястье, там, где рукав задрался, — бинт. Свежий, с проступившей желтизной. Царапины. Глубокие, рваные. От когтей.

В подвале было тихо. Только за стеной, где-то далеко, прогромыхал товарняк, и склянки на полке отозвались тонким звоном.

— А хозяйка ваша где? — спросила Римма Захаровна. Спросила зачем-то. Само вышло. — Жена. Не жалко ей пса-то?

Мужчина замер.

— Жена к сестре уехала. В Кондопогу. Погостить.

Он сказал это, глядя ей прямо в глаза. И в этот момент Римма Захаровна поняла все — так же ясно, как читала любую тушку на своем столе. Пес лежал у порога. Пес никого чужого бы к хозяйке не пустил. А чужой был — свой. Тот, кого пес и должен бы пускать, да в ту ночь не пустил. Кинулся. Драл когтями зеленую рубаху, рвал руку. И проиграл.

А жена — не в Кондопоге.

Она почувствовала, как в животе стало холодно и пусто. И еще поняла вторую вещь, попроще: она тут одна, в полуподвале, дверь одна, и стоит эта дверь за спиной у гостя. А гость смотрит на нее и, кажется, тоже начинает что-то понимать по ее лицу — хоть она и держала лицо, ох как держала.

— Работа тонкая, — сказала Римма Захаровна, и голос не дрогнул, чему она сама удивилась. — С такого пса чучело — это на месяц. И задаток берется. Наличными или как?

Обычные слова. Скучные, деловые. От них у мужчины плечи чуть опустились. Раз про деньги — значит, не заметила. Значит, обошлось.

— Наличными, — сказал он и полез во внутренний карман.

— Тогда я вам квитанцию выпишу. С паспортными данными — порядок такой, зверь дорогой. — Она уже двигалась к столу, где под клеенкой лежал телефон. — Паспорт при себе?

— При себе. — Он расстегнул дубленку шире, полез за пазуху, отвернулся к свету, ища во внутреннем кармане, — и на эти две секунды перестал смотреть на нее.

Двух секунд Римме Захаровне хватило.

Она нажала три цифры вслепую, из-под клеенки, как когда-то вслепую нащупывала иглой шов на птичьем крыле. И, наклонившись к трубке, произнесла тихо и внятно, будто себе под нос, будто вздыхая над работой:

— Улица Ригачина, полуподвал. Мужчина. Собаку принес задушенную, а под когтями у нее — кровь и его кожа. И жена у него пропала. Приезжайте скорей.

Мужчина обернулся.

Они стояли и смотрели друг на друга через стол, на котором лежал большой серый пес, так и не разжавший в смерти когтей.

— Что вы сказали? — спросил он очень тихо.

— Задаток, говорю, оставляйте, — сказала Римма Захаровна и не отвела глаз. — И присядьте. В ногах правды нет. Долго ждать не придется — тут отделение через два двора.

Он шагнул к ней. Один раз.

А потом за окном, наверху, у самого тротуара, полоснул по стеклу синий свет, и по подвалу заметались тени. Быстро приехали. Два двора все-таки.

Мужчина остановился. И заплакал — беззвучно, некрасиво, как плачут те, кому уже все равно.

А Римма Захаровна смотрела на пса. На сорванные когти. И думала: чучело она из него все-таки сделает. Хорошее. Как живой будет стоять. Такой заслужил.