Звон не по уставу

Звонарь слышит город так, как другие его видят.

Прохор ослеп к сорока — сахарная болезнь съела глаза, — но ухо осталось, и с ним остался весь Никольск. Городок стоял над рекой, монастырь на горе, посад под горой, и Прохор знал его наизусть, до последнего звука. Скрип рассохшихся возов на Торговой. Шлепанье баб к колодцу. Как лает Полкан у Зиминых и как — другой, безымянный, у переправы. Ветер в проводах гудит на «соль», если с реки, и на «фа», если с полей.

А колокола он знал, как свое дыхание.

Большой, благовестник, — густой, бархатный «до». Средние — подзвонные, певучие. Мелкие зазвонные — тараторки, звонкая горстка. Каждый со своим норовом. И у каждого звонаря — свой почерк, как подпись. Прохор мог с закрытыми (что ему и открытые) глазами сказать, кто звонит: старый отец Мефодий тянет благовест степенно, а послушник Гринька частит и захлебывается.

В ту ночь колокол ударил в три сорок.

Прохор сел на лежанке разом, будто его толкнули. Три сорок. Он время не по часам знал — по ночным поездам, по петухам, по тому, как холодает перед рассветом. Три сорок — ни к чему. Не всенощная, не пожар, не покойник (по покойнику звонят иначе, редким перебором).

Большой колокол. Три удара. И — тишина.

Старухи потом, конечно, зашептались про ссыльный набат. Была легенда: полтораста лет назад в Никольск сослали колокол — за то, что не в свой час ударил в мятеж, ему вырвали язык и высекли, как человека. И будто с тех пор он иногда гудит сам, без руки, перед чужой смертью.

Прохор в это не верил. Прохор был слеп, но не глуп.

Мертвого нашли утром. Отец Мефодий, старший звонарь и монастырский сторож, лежал у подножия колокольни, на камнях. «Оступился в темноте, старый, полез зачем-то ночью, упал». Так решил приезжий следователь, зевая. Дело на день.

Прохора никто не спрашивал. Слепого-то. Но Прохор пришел сам — его привел за рукав внучок — и попросил следователя об одном:

— Дай, мил человек, я на колокольню поднимусь. Руками пощупаю.

Над ним посмеялись, но пустили.

Наверху Прохор стоял долго. Слушал ветер. А потом стал трогать.

Первое. Веревка от языка большого колокола была привязана не так. Отец Мефодий вязал по-своему, петлей наверх, — Прохор эту петлю знал наизусть, тыщу раз брал. А тут узел был затянут наоборот, левой рукой, неумело. Чужой узел.

Второе. Прохор провел ладонью по полу звонницы. Сухо везде — а у самого проема, откуда упал старик, доски были мокрые. Натоптано мокрым. Ночью дождя не было. Значит, кто-то поднялся с реки, с мокрыми сапогами, — а от реки к колокольне ведет одна тропа, через задворки Зиминых.

Третье, и главное. Прохор снова прислушался к памяти той ночи. Три удара благовестника. Но не чистых. Он вспомнил: между вторым и третьим ударом язык чиркнул о край — призвук, дребезжащий, какой бывает, когда раскачивает не мастер, а неумелая, слабая рука. Слишком слабая для того, чтобы человек лез сюда сам звонить.

Звонили не для молитвы. Звонили — чтобы позвать.

— Понимаешь, мил человек, — сказал Прохор следователю, спустившись. — Колокол ночью — это зов. Кто-то встал под горой и вызвонил старика наверх. Отец Мефодий, сторож, услыхал непорядок — кто на его колокольне? — и полез. В темноте, спросонок. А наверху его ждали. И тропа мокрая — от реки. И узел чужой, левой рукой вязан.

Следователь перестал зевать.

— Левша, что ли?

— Левша, — кивнул слепой. — И с реки. И звонить не умеет, дергал слабо, робко. Молодой, руки не набиты. Испугался чего-то у старика — может, тот про него знал такое, за что душу вынуть можно. Ты, мил человек, поспрошай, кто у нас с реки, левша и по церкви иногда трется, а звонить — не звонарь.

В Никольске левша от реки был один. Гринька-послушник, у которого сгорожена лодка на задворках Зиминых, — тихий, богомольный, всеми любимый. Тот самый, что частил на зазвонных. Ложный, к слову, был бы след — робкий Гринька, тише воды. Кто б на него подумал.

Но Гринька, как выяснилось, был не тише воды. Отец Мефодий, сторож, две недели назад застал его ночью у монастырской ризницы, где под замком лежало старое серебро, оклады. Застал — и молчал, приглядывался, копил. Собирался утром идти к настоятелю. Гринька это чуял. И той ночью решил: позову старика наверх звоном, будто беда, а там, в темноте, у самого края…

Он и сознался быстро — как только Прохор при нем, слепой, безошибочно взял в руки веревку и сказал: «Вот так ты вязал. Левой. Я слышал».

Про ссыльный колокол в Никольске все равно еще долго шептались. Мол, гудел же сам, перед смертью, — примета.

Прохор только качал головой. Колокол сам не звонит. Всегда есть рука. Надо лишь уметь ее услышать.