Звонок, или Как я сам к себе не достучался

Звонок у нас в квартире был один. А семейств — восемь. Вот из этой несложной арифметики, братцы мои, вся беда потом и выросла.

Квартира большая, бывшая профессорская. Коридор — хоть на самокате катайся. И висит в самом конце, у входных дверей, черная кнопочка, а под ней бумажка, от старости желтая, как лежалый лимон: «Прошу звонить». А кому звонить, сколько раз, до какого счета — про то ни полсловечка.

И вот придет человек с улицы. Палец приставит и давит. Раз. Тишина. Два. Тишина. Три...

А по коридору уж несется топот. Все восемь семейств бегут, шлепают галошами, друг друга локтями пихают, дверь на себя рвут — а там всего-навсего телеграфист к Барыкиным, к самим Барыкиным, которые в пятой комнате, может, и вовсе после ночной смены спят.

Скандал.

Каждый божий день скандал. Гусев из третьей комнаты — мужчина плечистый, при бороде и при должности, весовщик в порту, — тот прямо говорил:

— Безобразие это, граждане. Я через ваш звонок, может, всю нервную систему в порошок стер. У меня в левом ухе теперь гудит непрерывно, как в трансформаторной будке.

И вот, братцы мои, взяла меня однажды за душу мысль. Государственная, можно сказать, мысль. Дай, думаю, наведу порядок. Раз никто не берется — возьмусь я. Тем более человек я по натуре аккуратный, служу в конторе по учетной части, и линейка у меня своя, и чернила фиолетовые в пузырьке, и почерк, между прочим, — загляденье.

Сел я вечером и составил роспись. По-научному. С расстановкой. Барыкиным — один звонок. Гусеву — два. Старушке Пелагее Никитичне из девятой — три. Себе, поразмыслив, определил четыре. Не из гордости, боже упаси, а так вышло, по алфавиту фамилий. Хотя, не скрою, четыре мне и самому в душе приглянулось: солидно; будто не жилец звонит, а по меньшей мере заведующий чем-нибудь.

Переписал набело, разлиновал под линеечку, повесил под звонком на гвоздик. И внизу приписал крупными буквами: «Соблюдать точно и без самовольства. Ответственный — жилец шестой комнаты». Ответственный — это, стало быть, я.

Первые дни — сущая благодать. Звонят люди по росписи, каждый к своим родным выходит, никто ни на кого не орет. А я хожу по коридору именинником, руки за спину, и на кнопочку поглядываю по-хозяйски. Гусев даже руку мне пожал.

— Вот, — говорит, — что значит культурный элемент в квартире. Голова.

Голова. Я аж на вершок подрос от такого слова.

А тут возьми и случись событие. Пелагея Никитична, старушка из девятой, собралась к дочери в Тверь. Насовсем, с периной и с котом. И комната ее — девять аршин, окно на солнечную сторону, подоконник широкий, — освобождается.

Девять аршин, братцы! У меня-то вся семья в шести теснится, теща на сундуке ночует, поджав ноги, как галка на жердочке. Я на эту девятую комнату восемь лет, можно сказать, одним глазом косил, а другим уже мебель в нее расставлял.

Только и Гусев косил. Гусев тоже семейный, тоже с претензией, да еще и бас у него как у соборного протодьякона.

И объявили нам: в среду придет из жакта товарищ Птицын. Осмотрит, кому та комната по семейной нужде положена, и решит. По справедливости.

Тут я и вовсе успокоился. Чья, думаю, возьмет? Ясно чья. Я в квартире человек известный, ответственный, вон и роспись моя под звонком висит — всякому с порога понятно, кто тут держит порядок в руках. Войдет Птицын, увидит и сразу сообразит: этому жильцу не то что девять аршин — этому и весь коридор доверить можно.

Настала среда. Я с утра надел чистую рубаху, тещу вместе с сундуком задвинул в угол для приличия и накрыл ковриком. Сижу на табурете у двери. Жду. Четыре звонка жду. Мои — четыре.

Звонит.

Раз... и все. Один звоночек. Ну, соображаю, это Барыкиным телеграмма. Сижу дальше, ногой не шевелю — я же сам ответственный, мне первому и порядок соблюдать.

Тишина. Потом — два раза подряд. Это Гусеву, по росписи. Мне-то что за дело. Сижу.

А это, братцы мои, был он. Птицын.

Он, оказывается, к двери подошел, а там — роспись. Восемь фамилий, циферки, «соблюдать без самовольства». Человек с портфелем, при исполнении, стоит на площадке и, как школьник, буквы разбирает. И, разбирая, надавил сперва разок — проверить, работает ли. Потом, засомневавшись, еще два. А может, кнопка залипла — она старая была, с профессорских времен, чихала.

Вышло — два. Гусевский сигнал.

И вылетел Гусев. Борода вперед, бас наготове. «Меня, — гудит, — спрашивают!» Подхватил Птицына под локоток — чаю, солнышко, сюда пожалуйте, вот она, комнатка, окно на юг, а я, гражданин начальник, человек в тесноте задыхающийся, — и повел, и повел.

А я сижу. Жду четвертого звонка. Дисциплинированно жду. По собственной, между прочим, росписи.

Когда я догадался да выскочил в коридор — Гусев уже водил товарища Птицына по девяти аршинам, показывал подоконник и божился, что теща у него еще хуже моей. Портфель на окне лежит. Дело решенное.

Вот и весь мой звонок.

С тех пор роспись я снял, и звонок у нас опять один на восьмерых, и опять бегают все скопом, и опять скандал — но, скажу вам, скандал этот мне теперь даже как-то милее. Живой.

А Гусев в девяти аршинах живет, на солнечной стороне, и в ухе у него, говорит, гудеть перестало.

Я так думаю, братцы: иной раз человеку лучше на всякий звонок бежать сломя голову, чем свой один-единственный, законный, культурно на табурете высиживать. Оно надежнее выходит. Потому что по четыре-то раза, гражданин, не каждому в жизни звонят. А кто ждет — тот, глядишь, и на сундуке останется. Рядом с тещей.