Байрон: секс-символ XIX века, который изобрёл рок-н-ролл за 150 лет до Элвиса

Двести тридцать восемь лет назад родился человек, который превратил поэзию в шоу-бизнес, а собственную жизнь — в перформанс, от которого краснели даже видавшие виды лондонские аристократы. Джордж Гордон Байрон — тот самый парень, который доказал: чтобы стать легендой, недостаточно хорошо писать. Нужно ещё и жить так, будто завтра не наступит.

Когда сегодня какой-нибудь рэпер хвастается татуировками и скандалами, он даже не подозревает, что копирует модель поведения, изобретённую хромым английским лордом два с лишним века назад. Байрон был первой настоящей рок-звездой в истории — просто вместо гитары у него было перо, а вместо стадионов — салоны Лондона и Венеции.

Давайте честно: биография Байрона читается как сценарий к сериалу, который Netflix отклонил бы за неправдоподобность. Родился в 1788 году в семье, где папаша — промотавшийся аристократ по прозвищу «Безумный Джек» — успел спустить состояние двух жён и свалить во Францию от кредиторов. Мама — шотландская наследница с нестабильной психикой, которая то обожала сына, то швыряла в него посудой. Добавьте сюда врождённую хромоту, которую юный Джордж ненавидел до конца жизни, и вы получите идеальный рецепт для создания гения с комплексами размером с Биг-Бен.

В десять лет он неожиданно унаследовал титул лорда и полуразрушенное родовое поместье Ньюстед. В Кембридже держал ручного медведя — якобы в знак протеста против запрета на собак в общежитии. Уже тогда было понятно: этот человек родился, чтобы нарушать правила.

А потом случилось «Паломничество Чайльд-Гарольда». 1812 год, Байрону двадцать четыре, и он публикует поэму о разочарованном молодом аристократе, который бежит от пустоты светской жизни в путешествие по экзотическим землям. «Однажды утром я проснулся и обнаружил себя знаменитым» — это его собственные слова. Не преувеличение. Первый тираж разлетелся за три дня. Женщины штурмовали его дом. Мужчины копировали его причёску и манеру повязывать шейный платок. Он изобрёл то, что мы сейчас называем «байроническим героем» — красивый, мрачный, таинственный тип с тёмным прошлым и презрением к обществу. Каждый второй романтический герой следующих двухсот лет — от Печорина до Эдварда Каллена — списан с этого шаблона.

Но слава — это полдела. Байрон добавил к ней скандал. Роман с замужней леди Каролиной Лэм, которая публично назвала его «безумным, плохим и опасным для знакомства». Предполагаемая связь с собственной сводной сестрой Августой. Неудачный брак с Аннабеллой Милбенк, закончившийся через год с намёками на «неназываемые извращения». К 1816 году Англия, которая только что его боготворила, буквально выплюнула поэта. Он уехал на континент и больше никогда не вернулся.

Именно в изгнании Байрон написал своё главное произведение — «Дон Жуана». Забудьте всё, что вы знаете об этом персонаже. У Байрона Дон Жуан — не хищный соблазнитель, а скорее симпатичный растяпа, которого соблазняют женщины. Поэма — это шестнадцать тысяч строк сатиры, иронии, политических выпадов и откровенных сцен, от которых даже сейчас можно покраснеть. Байрон планировал сто песен, но успел написать семнадцать. Издатели рвали на себе волосы, цензура беснолалась, публика раскупала каждый новый выпуск.

«Дон Жуан» — это не просто поэма. Это Байрон без фильтров: остроумный, циничный, нежный, грубый, философский и непристойный — иногда в пределах одной строфы. Он высмеивает войну, монархию, брак, религию и — что особенно освежает — самого себя. Современные критики называют это постмодернизмом за полтора века до постмодернизма.

А потом Байрон решил, что писать о героях недостаточно — нужно стать героем самому. В 1823 году он отправился в Грецию, чтобы помочь грекам в войне за независимость от Османской империи. Вложил собственные деньги, организовал отряд, планировал военные операции. И умер в 1824 году в Миссолонги — не в бою, а от лихорадки, усугублённой врачами, которые лечили его кровопусканием. Ему было тридцать шесть лет.

Греция объявила национальный траур. Англия, которая его изгнала, внезапно вспомнила, что потеряла гения. Его тело привезли домой, но Вестминстерское аббатство отказалось хоронить «аморального» поэта. Мемориальную доску там установили только в 1969 году — через сто сорок пять лет после смерти.

Влияние Байрона на литературу измерить невозможно. Пушкин посвятил ему строфы в «Евгении Онегине» и создал Онегина по байроновской модели. Лермонтов написал Печорина — ещё одного байронического героя. Гёте считал «Манфреда» гениальным. Ницше видел в Байроне предшественника сверхчеловека. Оскар Уайльд копировал его дендизм и скандальность. Без Байрона не было бы половины романтизма, а может, и готической субкультуры тоже.

Но главное наследие Байрона — не конкретные строки, а сама идея поэта как публичной фигуры, чья жизнь не менее важна, чем творчество. Он первым понял то, что потом эксплуатировали все — от Хемингуэя до Бродского: биография продаёт книги лучше любой рекламы.

Двести тридцать восемь лет спустя мы живём в мире, который Байрон бы отлично понял. Культ знаменитостей, личный бренд, скандал как маркетинговая стратегия, художник как перформансист собственной жизни — всё это он изобрёл или довёл до совершенства. Разница лишь в том, что у него был талант, которым эту дерзость можно оправдать. «Дон Жуан» остаётся одним из самых смешных, умных и живых текстов в английской поэзии. А сколько современных инфлюенсеров смогут сказать то же о своём контенте через двести лет?