Твоя книга за вечер

Ночью на станции Сонково тихо. Так тихо, что слышно, как остывают рельсы — они щелкают, будто кто-то невидимый пересчитывает их до утра. Прохор Ильич эту тишину знал наизусть. Сорок один год он переводил здесь стрелки, и за сорок один год научился отличать поезд, который идет по расписанию, от того, которого в расписании нет. А такие тоже ходят. Особенно если луна полная и туман лег на пути мягко, как остывшее молоко на дно кружки.

Кимжа спала так, как умеют спать только северные деревни — глубоко, без снов, укрывшись снегом до самых печных труб. Серафима Егоровна не спала. Она никогда толком не спала в полнолуние: свет лез в окна, теплый и наглый, шарил по половицам, будил кота. А в ту ночь в стекло кто-то постучал. Тихо. Три раза. И это был не ветер — ветер стучит иначе, торопливо, как чужой человек. Этот стук был вежливый. Уставший. Будто гость шел долго и уже не надеялся, что ему откроют.

· Малая

К полуночи туман приходил в Кинерму, как приходят старые родственники — без стука, зато со своими правилами. Он ложился на озеро, подымался по банной тропке, заглядывал в окна изб. Собаки в такие часы не лаяли. Даже они понимали: пришло что-то, чему лаять неприлично. Груша не спала. Восьмой день у бабушки в деревне, а сон все не шел — упрямился, как теленок на веревке. Она лежала и слушала, как за печкой возится кто-то маленький. Мышь? Нет. Мыши так не вздыхают.

Аптека на Серебрянке пахла ромашкой, спиртом и чужими болезнями. Инна Данилевич стояла за стеклом восьмой год и умела читать людей по покупкам вернее, чем цыганка по руке. Кто берет валерьянку — тот не спит. Кто берет бинты и йод третий раз за неделю — того дома бьют. А кто улыбается и берет все сразу — того бойся. Постоянный покупатель приходил по вторникам. Вежливый, в пальто из хорошей шерсти. Жена, говорил, прихворнула. И Инна собирала ему пакет — а потом однажды сложила покупки в уме и похолодела.

Постапокалиптика · Малая