Окрашено, или Как я на бульваре зеленую полосу славы носил

Франтом я, братцы мои, отродясь не был. Другой весь век в одном пиджаке проходит, локтями светит, и доволен, как воробей в пыли. А я не таковский. Мне подавай, чтоб костюмчик сидел. Чтоб человек по мне издали видел: идет не абы кто, а, можно сказать, лицо.

И вот прошлым летом справил я себе костюм. Чесучовый, светлый, песочного колеру, двадцать три рубля с полтиной у портного Шнеерсона. Деньги не шутейные. Я их полгода от жены по гривеннику откладывал, в старый валенок, за печку.

Надел. Поглядел в зеркало — и не узнал себя.

Стоит в зеркале гражданин. Приятный такой, интеллигентный, с понятием. Хоть сейчас на доску, хоть под стекло. И так мне, братцы, от этого костюма внутри сделалось тепло и возвышенно, будто меня в президиум позвали, а я еще ломаюсь.

Потянуло на люди.

Воскресенье. Городской сад, духота, оркестр где-то за кустами пиликает вальс, мороженщик в колокольчик дзинькает. Публика гуляет кругами, как караси в бочке. И я иду по главной аллее — медленно, с достоинством, будто у меня не выходной, а командировка государственной важности.

Иду и чувствую: смотрят. Ну, может, и не смотрят. Но могли бы. Костюм того стоил.

А тут, значит, у самого фонтана стоит уличный фотограф. С аппаратом на треноге, под черной тряпкой, все как полагается. «Моментальный снимок, — кричит, — на долгую память, рубль двадцать, карточка через десять минут!»

И меня как под ребра толкнуло. Вот оно. Вот в таком-то виде, в чесуче, при фонтане — и на карточку. Жене показать. Свояку показать. Повесить, может, в рамочке.

Рядом скамья. Крашеная, зеленая, свежая до того, что аж блестит на солнце, как леденец. А на скамье дощечка приткнута: «Осторожно. Окрашено». Буквы кривые, химическим карандашом.

«Эта дощечка, — думаю, — мне всю композицию портит. Что ж я, культурный человек, рядом с объявлением сниматься буду, как афишная тумба?»

Взял я эту дощечку — да и отставил. В сторонку, в траву, за куст. Чтоб глаз не мозолила.

И сел.

Сел красиво. Нога на ногу, локоть на спинку, физиономию сделал задумчивую — вроде я о высоком размышляю, а фотограф меня невзначай застал. Фотограф нырнул под тряпку. «Снимаю! — кричит. — Не моргать!»

Щелк.

Встаю.

И тут весь сад — весь, со всем оркестром, мороженщиком и фонтаном, — вдруг на меня оборачивается. И какая-то девица прыснула в кулачок. А мальчонка пальцем тычет и орет на всю аллею, звонко так, подло: «Дяденька зеленый!»

Я рукой за спину. По чесуче, по заду. И ладонь моя — зеленая.

Братцы мои. По всей задней части, от пояса и ниже, у меня теперь лежала широкая, сочная, государственного колеру полоса. Двадцать три рубля с полтиной в одну секунду сделались огородным забором.

В груди у меня что-то дернулось и оборвалось, как гнилая бельевая веревка.

— Кто! — говорю. — Кто красил? Где администрация?!

Сбежался народ. Явился садовник, Пал Егорыч, старичок в фартуке, с кистью, и смотрит на меня скучно, будто я десятый за утро.

— Это, — говорю, — безобразие. Это порча имущества граждан! Я на вас акт составлю! Я в газету напишу — «Осторожно, окрашено»! Казенная скамья, а предупреждения никакого! Где дощечка? Была дощечка?!

И тут, братцы, стало тихо.

Потому что Пал Егорыч молча так наклонился, пошарил в траве за кустом — и вынул дощечку. Ту самую. «Осторожно. Окрашено». И повернул ее ко мне буквами.

— Была, гражданин, — говорит кротко. — Вот она. Сам же ты ее, милый, за кусток и упрятал. Я-то думал — зачем человек табличку прячет? А он, видать, для красоты.

Народ загудел. Девица уже не в кулачок — в голос. А фотограф, сукин кот, подскакивает радостный:

— Гражданин, а карточка готова! Через десять минут обещал — а вышло в пять! Моментальная работа! Рубль двадцать!

И сует мне ее, тепленькую.

А на карточке — я. Сижу при фонтане, нога на ногу, локоть картинно, физиономия задумчивая, об высоком размышляю. Костюм светится. Красавец. Лицо.

Только снято-то сзади.

И полоса — вся как есть, во всю чесучу, во весь кадр, на долгую, как и обещано, память.

Заплатил я ему рубль двадцать. А чего не заплатить. Домой пришел — жена сперва ахнула, а после три дня косилась, будто я эти деньги не в валенке, а в чужом кармане прятал.

Костюм отстирали. Полоса, конечно, ушла, но тенью осталась — в сырую погоду зеленца проступает, как совесть.

А карточку я, братцы, выбрасывать не стал. Вставил в рамочку. Висит.

Потому — где ты еще человека увидишь, который сам себе и славу, и скамейку, и задний план за один рубль двадцать устроил. Тут, можно сказать, не костюм пропал. Тут характер виден.