Фельдшер поветрия: чему медицина учит в мире без антибиотиков

Гульнара Сафина отработала на казанской скорой одиннадцать лет.

Знала главное правило профессии — то, которого нет в учебниках: паника убивает быстрее болезни. Видела, как здоровые мужики умирали от страха, и как бабушки с четырьмя диагнозами тянули на одном упрямстве. Верила в чистые руки, физраствор и в то, что большинство бед лечится покоем и временем.

В ту февральскую ночь она везла инфарктника по гололеду с проспекта Победы.

Водитель, Игнатьич, матерился на дорогу. Дорога отвечала взаимностью — стелилась черным льдом, блестела под фонарями. На перекрестке «газель» повело. Игнатьич вывернул руль, фары мазнули по обочине, и вместо отбойника выхватили стену. Белую. Плотную, как вата.

Туман.

Откуда туман в минус пятнадцать — Гульнара подумать не успела. Машина влетела в него вся, целиком, с воющей сиреной и мигалкой. Внутри стало тихо и бело. Потом тряхнуло.

А когда вынырнули — не было ни проспекта, ни гололеда, ни фонарей.

Лес. Дорога — две колеи в грязи. «Газель» стояла посреди этой грязи, уткнувшись бампером в поваленное дерево, и мотор заглох намертво. Инфарктник, Валерий Степанович, тихо стонал на носилках. Живой. Уже хорошо.

— Игнатьич, — сказала Гульнара очень ровно, как учили говорить с паникерами. — Ты только не психуй.

— Я и не пс... — Игнатьич посмотрел в окно. — Это где?

Где — они узнали к утру.

К «газели» вышли люди. Настоящие, из другого века целиком: домотканые рубахи, лапти, у одного — топор на поясе, и все смотрели на белую машину с красным крестом так, будто это спустившийся с неба зверь. Крест их, кажется, немного успокоил. В любом мире крест что-нибудь да значит.

Они лопотали на странном языке — но, вслушавшись, Гульнара стала разбирать. Похоже на старинный, ломаный, но русский. Как если бы взять летопись и прочитать вслух с сильным акцентом.

— Лекарка? — с надеждой спросил старший, тыча в ее белый халат и в красный крест. — Ты лекарка?

Гульнара хотела сказать «фельдшер». Но объяснять разницу лаптям было бесполезно.

— Лекарка, — согласилась она.

Лучше бы не соглашалась.

Потому что деревню, к которой ее привели, косило поветрие.

Она поняла это по запаху раньше, чем увидела больных. Тот самый запах — немытых тел, рвоты, отхожего места под окнами. В избах лежали. Дети, старики, крепкие еще мужики. Жар, понос, губы в трещинах, глаза запавшие. Кого-то уже выносили. За околицей чернели свежие холмики, много.

Местный знахарь — дед с бородой до пояса — поил больных отваром из мухоморов и жег какие-то травы, «чтоб дух гнилой выгнать». От его лечения, Гульнара прикинула, мерло не меньше, чем от самой болезни.

Она присела к первому больному. Мальчишке лет семи. Пощупала пульс — частит, нитевидный. Кожу собрала в складку на тыльной стороне ладони — складка не расправлялась. Обезвоживание. Тяжелое.

Дизентерия. Или холера. Что-то кишечное, что жрет человека через грязную воду и убивает не жаром — убивает тем, что из него уходит вся вода.

Антибиотиков у нее не было.

В укладке — три ампулы, шприцы, физраствор, жгут, бинты, тонометр и коробка активированного угля. На деревню в двести душ. Смешно.

Но было кое-что другое. То, чего не было у бородатого деда.

Гульнара знала, отчего умирают. И знала, что человека убивает не сам понос, а потеря воды и соли. А это лечится не мухоморами. Это лечится тем, что есть в каждой избе.

— Мне нужно, — сказала она старшему, и голос сам собой стал командным, тем, каким она в приемном раздавала указания санитарам. — Кипяченая вода. Много. Соль. Мед или сахар, если есть. Чистые тряпки. И чтоб к колодцу больше никто не ходил — брать воду только из ручья выше по течению и кипятить. Всю. Даже чтоб руки мыть.

Старший заморгал.

— Воды дать? Так их и так поят, отваром...

— Отвар вылить, — отрезала Гульнара. — Он их добивает.

Она намешала в горшке первую партию. На литр теплой кипяченой воды — щепоть соли и ложку меда. На вкус — как слезы с медом, гадость. Но это была не гадость. Это был регидрон, самый простой в мире, тот, что спас в истории человечества больше людей, чем все хирурги вместе взятые. Соль держит воду в теле. Сахар помогает соли всосаться. Все. Никакой магии.

Поить пришлось по ложке. Каждые пять минут. Мальчишке — из рук, приговаривая, уговаривая, потому что его тошнило и он не хотел.

Ночь Гульнара не спала. И Игнатьич не спал — таскал воду, кипятил на костре в ведрах, ругался, но таскал. Валерий Степанович, инфарктник, оклемался настолько, что сидел у огня и щепал лучину. «Раз уж помирать не даешь, дочка, дай хоть пользу принесу».

К утру мальчишка открыл глаза. Попросил есть.

Складка на руке расправлялась.

К исходу третьего дня в деревне не умер никто. Впервые за месяц. Люди пили соленую воду из ручья, мыли руки, обходили колодец стороной — Гульнара велела его завалить, и его завалили, потому что лекарка, воскрешающая мертвых водой, — это вам не дед с мухоморами.

А потом приехал боярин.

Не тот, местный. Издалека — на коне, с дружиной, в кольчуге. Слухи в этом мире, оказывается, летели быстрее, чем на скорой по выделенной полосе. Он спешился. Оглядел белую «газель», Гульнару в халате, живую деревню.

— Ты, — сказал он, и это не был вопрос. — Пойдешь со мной. В стольном граде мор. Мрут сотнями. Мой княжич — при смерти.

Гульнара вытерла руки о халат — грязный уже, не белый.

Она устала так, что земля покачивалась. Домой хотелось невыносимо — к своей смене, к нормальной укладке, где есть цефтриаксон, к дурацким жалобам на диспетчера, к простой понятной жизни, где смерть — исключение, а не воздух, которым дышат.

Но у нее в укладке еще оставался физраствор. И в голове — все, чему ее учили в казанском медколледже. А там, в стольном граде, умирал ребенок от того, от чего в ее мире не умирают.

— Игнатьич, — сказала она. — Заводи. Если заведется.

«Газель» завелась. С третьего раза, чихнув, будто и ей тут было не по себе.

— Только вот что, боярин, — Гульнара забралась на подножку и посмотрела на всадника сверху вниз. — У вас там колодцы общие?

— Общие. А что?

— А то, что я, кажется, знаю, отчего мрет твой стольный град, — сказала она. — И это лечится. Но сначала ты мне покажешь, откуда город берет воду. Все остальное — потом.

Она захлопнула дверь.

Домой она вернется. Обязательно. Как только вылечит еще один город. Ну, может, два.

Паника убивает быстрее болезни. А она паниковать не собиралась. Не в ее смену.