Индекс, которого не было

Проснулся я от того, что кто-то настойчиво долбил в стекло.

Не будильник. Не телефон — какой телефон. Ветка черемухи, мокрая, тяжелая, стучала в раму под ветром, и в этом стуке было столько терпеливого упрека, что я сел на кровати еще до того, как понял, где нахожусь.

А нахожусь я, как выяснилось, черт знает где.

Комната метра три на четыре. Печка-голландка, побеленная неровно, с рыжими подпалинами у дверцы. На гвозде — кирзовая сумка, толстая, с латунной пряжкой, и от нее пахло сургучом, клеем и почему-то керосином. За окном — сопки. Настоящие, лысоватые сверху, а по склонам уже занималось розовым — багульник шел в цвет, даурский, тот самый, от которого в мае все Забайкалье будто подожгли снизу. Я это откуда-то знал. Не я знал. Тело знало.

Меня, между прочим, зовут Павел. То есть звали. В той жизни я двадцать лет просидел в логистике: рисовал схемы, где на каком узле застрянет вагон, где сортировка захлебнется, куда посылка уедет вместо Тамбова — в Ташкент. Я умел смотреть на поток писем и видеть в нем затор, как сантехник видит воздушную пробку в трубе. Полезнейший, я вам скажу, навык. В двадцать первом веке за него платили.

Здесь за него, похоже, платили тоже. Только теперь я был не тот Павел, а этот. Двадцать три года, руки в цыпках, в паспорте — поселок Кука, Читинская область, апрель тысяча девятьсот семьдесят третьего. И должность: почтальон.

Распутица.

Вот первое слово, которое я выучил заново, по-настоящему, всем телом. Дорога от почты до дальних дворов превращалась в кашу такой густоты, что резиновый сапог уходил по щиколотку и вылезал с чмоканьем, будто земля не хотела отпускать. Велосипед «Урал» я оставил у крыльца еще в первое утро — колеса забивало в глину намертво, легче было тащить его на плече, чем катить. Так и ходил пешком. Сумка на боку, газеты сверху, письма в отдельном кармане, перетянутые аптечной резинкой.

И вот что странно: маршрут я знал. Ноги знали. Тетя Зина, которую этот Павел сменил месяц назад — она проработала здесь тридцать лет и ушла на пенсию с больной поясницей, — тетя Зина не просто передала ему сумку. Она передала ему всех. Кто ждет пенсию третьего, кто выписывает «Огонек», а кто «Крестьянку», у кого сын в институте в Иркутске, а у кого дочь замужем в Хабаровске и пишет раз в месяц, всегда на розовой бумаге.

Почтальон в такой деревне — это не тот, кто носит письма. Это тот, кто носит новости. И держит в голове всю деревню разом, как я когда-то держал в голове грузопоток трех областей.

А теперь про Клаву.

Клавдия Егоровна жила на краю, у самой Ингоды, в доме с завалившимся палисадником. Ей было под шестьдесят, и глаза сдавали — катаракта, тогда с ней особо ничего не делали, ждали, пока «созреет». Читать она уже не могла. Писать — тем более, у нее и грамоты-то было три класса да коридор. А сын у нее, Митя, служил срочную на Камчатке, в Петропавловске, радистом. Далеко. Дальше некуда. Оттуда письмо шло полторы недели, если по-хорошему, а по-плохому — как повезет.

Письма Мите писал я.

То есть Павел. То есть — уже я. Клава садилась напротив, складывала руки на клеенке и диктовала, а я записывал. И знаете, что я вам скажу? Я думал, будет мука. Пожилая женщина, простые слова, «здравствуй, сынок, у нас все хорошо». А получалось — не оторваться.

Она не жаловалась ни разу. Диктовала про то, как отелилась Зорька, как сосед Гуськов поставил новый забор и опять криво, как багульник в этом году ранний — значит, лето будет доброе. Про погоду, про огород, про то, что валенки его она починила и убрала до зимы. И в самом конце всегда одно и то же: «Ты, Митенька, шапку не снимай, там ветер с моря, продует. И пиши. Мать все стерпит, только молчания не терплю».

Я эти письма знал наизусть. Все. Потому что писал их своей рукой, а потом еще читал ей вслух Митины ответы — она слушала, шевеля губами, будто заучивала.

Вот только ответов не было уже два месяца.

Последний конверт пришел в феврале. С тех пор — тишина. Клава не говорила ничего, но диктовала все короче, и в конце теперь была не просьба, а как будто заклинание: «пиши, пиши, пиши». А вся деревня уже начала переглядываться. В деревне если солдат замолчал — думают одно. И думают громко, хоть и шепотом.

Павел, прежний, наверное, просто ждал бы. А я — я двадцать лет искал заторы. И тут во мне это включилось само.

Я пошел на почту и попросил у Нюры, оператора, все квитанции по Клавиным отправлениям. Заказные она посылала — дорого, по тридцать копеек, но надежно. Я разложил корешки на столе и стал смотреть на них так, как смотрел когда-то на накладные.

И увидел.

Индекс.

Вы не поверите, но почтовые индексы у нас тогда были совсем новые — их ввели-то всего два года как, в семьдесят первом, и народ еще путался, рисовал эти квадратные циферки вкривь-вкось, а половина вообще не писала. На конвертах даже печатали образец — как выводить восьмерку, как двойку. Так вот. Митина часть в начале службы стояла по одному адресу. А в феврале, я это вычислил по штемпелям на его же старых конвертах, номер полевой почты поменялся — их, срочников-радистов, перекинули с одного пункта на другой, обычное дело, застава сменилась. А Клава — вернее, я под Клавину диктовку — продолжал писать на старый индекс.

Письма уходили в никуда. Ложились где-то мертвым грузом на том дальнем узле, у пролива, где сортировщик просто не знал, куда их девать.

Затор. Обычный, дурацкий, человеческий затор. Не беда — ошибка в трех цифрах.

Я поднял старый его конверт, тот, февральский, последний. Разгладил. На обороте, мелко, карандашом, Митя приписал новый номер части — на всякий случай, «мам, теперь сюда». А кто ж ей прочитает оборот, если она не видит? Тетя Зина, может, и заметила бы. А Павел, зеленый, месяц как на маршруте, — проглядел.

Я, честно, полночи не спал. Не от вины даже. От того, что вот оно — маленькое, глупое, и все это время решалось в три цифры.

Наутро я сел и написал сам. Не под диктовку. Написал Мите все как есть: что мать держится, что глаза сдают, что письма два месяца летели не туда по моей вине, и что если он получит вот это — пусть телеграфирует, хоть одно слово, потому что деревня уже хоронить его собралась, а хоронить его рано. И отправил на новый индекс, срочным, авиа, с той синенько-красной каемкой по краю конверта.

Телеграмма пришла через шесть дней.

Нюра прибежала за мной прямо на маршрут, размахивая бланком, сапоги в глине по колено. «ЖИВ ЗДОРОВ ЦЕЛУЮ ПИСЬМА ПИШИТЕ СЮДА МИТЯ». И номер. Правильный.

Я шел к Клаве с этой бумажкой и репетировал, как скажу. А сказать не смог — просто прочитал вслух, медленно, дважды. Она слушала, сложив руки на клеенке, как всегда. А потом эти ее слепнущие глаза налились, и она вытерла их углом платка, деловито так, будто пыль смахнула, и говорит:

— Ну вот. Я ж говорила. Мать все стерпит, только молчания не терплю.

И мы в тот же вечер написали новое письмо. Я — рукой, она — голосом. Про Зорьку, про кривой забор Гуськова, про ранний багульник. И про валенки, которые убраны до зимы.

Багульник за окном к тому дню догорел уже до макушек сопок — весь склон розовый, аж глазам горячо. Я стоял на крыльце Клавиного дома, курил чужую «Приму», от которой драло горло, и думал совершенно посторонним человеком думал.

Там, в той моей жизни, у меня были схемы. Оптимизация. Я знал, где застрянет любой вагон в стране. И ни разу за двадцать лет не видел лица человека, который ждал.

А хочу ли я назад?

Стучала черемуха в стекло. Земля чавкала под сапогом, не отпуская. И я вдруг понял, что не тороплюсь с ответом. Совсем не тороплюсь.