Как скромный печатник написал роман, из-за которого рыдала вся Европа — и нарвался на порнопародию

1740 год, Лондон. Роман про служанку, отбивающуюся от приставаний хозяина, вызывает у читателей истерику. Люди звонят в колокола. Проповедники читают о ней с кафедры. Автору — пятидесятилетнему печатнику, который до этого и не думал сочинять прозу, — присылают мешки писем с мольбами не убивать героиню. Сэмюэл Ричардсон. Запомните это имя — сегодня ему исполнилось бы 337 лет, и мир всё ещё не разобрался, что он такое устроил.

Печатник. Просто печатник. Ни университета, ни связей, ни амбиций сочинителя. Ричардсон торговал типографским делом в Лондоне с семнадцати лет — набирал чужие тексты, а не писал свои. Пока в один прекрасный день издатели не попросили его составить сборник образцов писем для неграмотных крестьян: как написать сватовской ответ, как отказать назойливому ухажёру, как пожаловаться хозяину. Скука смертная. Но где-то между третьим и четвёртым образцом Ричардсон придумал сюжет — и всё завертелось.

Так родилась «Памела, или Вознаграждённая добродетель» — роман, написанный целиком в письмах, будто перед нами не литература, а чья-то настоящая переписка, случайно попавшая в печать; служанка Памела отбивается от домогательств хозяина, пишет об этом матери день за днём, страница за страницей, и вот уже весь Лондон следит за её судьбой, как за сериалом, который выходит по серии в неделю, только сериала тогда никто не изобрёл, и Ричардсону пришлось изобретать его самому.

Эффект оказался чудовищным. В прямом смысле слова.

Появились шкатулки с портретами Памелы, веера с её силуэтом, наборы карт по мотивам романа — Ричардсон, сам того не желая, изобрёл мерчандайзинг за два с половиной века до первой футболки с Гарри Поттером. В одной деревне, если верить свидетельствам современников, местный кузнец услышал, что героиня наконец вышла замуж за своего мучителя, и созвал жителей звонить в колокола церкви. Не шутка.

Правда, не все рыдали от умиления. Генри Филдинг, будущий автор «Тома Джонса», прочитал роман и взбесился — ему показалось (и, честно говоря, не без основания), что под маской добродетели прячется расчётливая до цинизма история о том, как выгодно продать себя подороже. Филдинг написал едкую пародию «Шамела», где героиня оказывается хитрой аферисткой, а потом уже всерьёз взялся за «Джозефа Эндрюса» — и с этого спора, по сути, начался английский роман как жанр. Не благодарностью единой.

Но настоящий удар Ричардсон нанёс восемь лет спустя, когда выпустил «Клариссу» — книгу, которую сегодня почти никто не дочитывает до конца по одной простой причине: в ней около миллиона слов. Миллион. Это один из самых длинных романов в истории английской литературы, и половину его составляют письма несчастной девушки, которую травит собственная семья, а затем преследует и в итоге губит светский подлец Ловелас.

Финал все знали заранее. Кларисса умрёт.

Читатели забрасывали автора письмами с требованием переписать концовку — спасти героиню, выдать замуж, дать ей хоть какое-то счастье; один поклонник даже прислал собственную версию с хеппи-эндом. Ричардсон отказался наотреф. Трагедия была не багом, а фичей — ну хорошо, тогда так не говорили, но смысл именно такой: смерть Клариссы должна была бить читателя под дых сильнее любой проповеди.

И она била. Дени Дидро, прочитав роман, разрыдался — буквально, не метафорически — и написал восторженный панегирик, где поставил Ричардсона в один ряд с Гомером и Софоклом. Руссо зачитывался «Клариссой», выстраивая по её образцу собственную «Юлию». Гёте вырос на эпистолярных страстях Ричардсона и позже дал миру «Вертера». Даже в «Евгении Онегине» Пушкин между делом упоминает Ричардсона как чтение уездных барышень — не самая почётная слава, но зато какая долгая.

Достоевский, к слову, тоже держал «Клариссу» на полке и признавался, что читал её взахлёб, а исследователи до сих пор находят у Раскольникова с Соней Мармеладовой отголоски той самой темы — грех, страдание, искупление через страдание же. Круг замкнулся: провинциальный печатник, сочинявший письма для безграмотных, оказался прямым предком всей психологической прозы девятнадцатого века.

Ирония в том, что сам Ричардсон писал свои романы как учебники нравственности — а вышло у него нечто куда более живучее и куда менее скучное. Затянутая интрига, домогательства, преследования, полторы тысячи страниц эмоциональных качелей — с точки зрения драматургии это ближе к современному любовному триллеру, чем к назидательной притче. 337 лет спустя роман всё ещё работает по той же схеме: заставь читателя переживать за героиню страница за страницей — и он простит тебе даже миллион слов.