Плетельщица клятв

Тростник, из которого плетут клятвы, растет в одной-единственной заводи — там, где река Веретенка поворачивает к морю и на миг задумывается, стоит ли вообще туда идти.

Меня зовут Мира. Я плетельщица.

Ремесло простое на вид. Двое приходят, говорят, о чем хотят сговориться, — и я вплетаю их слова в мокрый шнур. Дальше шнур помнит сам. Пока обе стороны держат уговор, он лежит мягкий, теплый, как кошачий хвост. Нарушит один — затягивается. Не на шее, это бабьи сказки. На памяти. Клятвопреступник забывает лицо того, кому солгал, и доживает свой век пустой, будто в его доме кто-то заколотил одно окно, и теперь в комнате всегда чуть темнее, чем должно.

Такова цена для них.

У меня своя.

В нашей деревне не говорят «здравствуй». Говорят: «Долгих нитей тебе». И отвечают: «И тебе не рваться». Дети боятся заводи — их пугают, что если сунуть туда палец, тростник обмотает и заберет первое слово, которое ты когда-то сказал. Вранье, конечно. Тростник берет не первое слово. Он берет мои.

Каждый шнур, что я плету, стоит мне одного воспоминания. Не чужого — своего. Своего собственного, вырванного с корнем, будто и не росло.

Я поняла это не сразу. В молодости думала — просто память дырявая, у всех к старости так. Сплела свахе Оляне шнур на ее дочку — забыла, как звали мою мать. Сплела рыбакам уговор о дележе улова — потерял вкус первой в жизни ухи, той, что варил отец на камнях. Сначала уходило мелкое. Потом покрупнее. Годы. Лица. Целые зимы, которых будто и не было.

Я не жалуюсь. Кто-то же должен держать деревню в нитях. Без клятв люди грызутся, как собаки над костью.

В то утро туман сошел с реки рано, и заводь дымилась. Я срезала семь стеблей — на семь не соглашаюсь, дурная примета, срезаю всегда четное или девять, — и тут по мосткам заскрипели чужие шаги.

Старик.

Высокий когда-то, теперь сложенный пополам, как удочка в чехле. Руки — сплошь узлы, каких не наплетет ни одна плетельщица. Рыбацкие руки. От него пахло смолой и той горькой травой, что кладут в сети от гнили.

— Ты Мира? — спросил он. Голос сиплый, будто им давно не пользовались по назначению.

— Я. Долгих нитей.

Он не ответил, как положено. Просто смотрел. Долго. И в этом взгляде было что-то — не скажу «знакомое», у меня для «знакомого» половины памяти не хватает. Скорее так смотрят на дом, который сгорел, а ты все равно приходишь на пепелище и стоишь.

— Мне нужно расплести клятву, — сказал он.

Я засмеялась. Тихо, чтоб не обидеть.

— Клятвы не расплетаются, отец. На то они и клятвы. Можно только нарушить — но тогда сам знаешь, чем платят.

— Знаю, — он полез за пазуху. — Эту расплетут.

И достал шнур.

Старый. Выгоревший до цвета кости. Плетение — три пряди в косой набор, с узелком-обманкой на конце, которого нынче никто не вяжет. Так плели только у нас в заводи. Так плела... так плету я. Мой узел. Ни у кого больше нет такого. Я его придумала девчонкой, чтоб отличать свою работу от чужой.

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Откуда это у тебя?

— Ты сама и вязала. — Он положил шнур мне на ладонь, и тот лег мягко. Теплый. Значит, уговор еще держат. Оба. — Сорок один год назад. На той стороне реки, под старой ивой, которой уж нет.

Я держала свой шнур и не помнила ни ивы, ни реки той стороны, ни его.

— Что мы обещали? — Голос у меня сел.

Старик отвернулся к воде. Плечи его ходили — не пойму, смеялся он или наоборот.

— Ты обещала прийти. А я обещал ждать. Каждый год, в ночь, когда река задумывается, — приходить под иву и ждать до утра. — Он помолчал. — Я приходил сорок раз, Мира. Сорок один. Ивы давно нет — стою у пня. Ты не пришла ни разу.

Тростник шелестел у моих ног. Заводь дышала туманом.

И тут я поняла. Не вспомнила — на воспоминание там уже нечему было цепляться, — а именно поняла, холодно и ясно, как понимают, что за окном ночь. Каждый год я плела кому-то шнур. Каждый год отдавала по памяти. И где-то среди тех сотен уговоров — свадеб, дележей, мировых — уплатила однажды и его. Лицо. Иву. Обещание. Себя ту, что любила и клялась прийти.

Я забыла его, чтоб связать чужих.

— Расплети, — сказал он, снова поворачиваясь. Глаза мокрые, но голос твердый. — Освободи меня. Я устал ходить к пню. Пусть уговор отпустит — и я забуду тебя, как ты меня. Тогда мне будет все равно.

Вот в чем дело: расплести клятву можно. Одним способом. Вплести поверх новую — отменяющую. И заплатить, как всегда я плачу.

Одним воспоминанием.

А у меня осталось теперь только одно, за что стоит держаться. То, которого час назад не было. Он. Этот старик у воды. Единственное живое лицо в моей выеденной памяти.

Я размочила стебель. Пальцы делали привычное, пока голова металась. Расплету — он свободен, уйдет, забудет пень и иву, доживет спокойно. А я забуду его. И останусь совсем пустая — но пустая уже без единой дырки, ровно, гладко. Как раньше. Ничего не заболит, потому что нечему.

Не расплету — он будет ходить к пню, пока ноги носят. Ждать той, что не помнит дороги.

Стебель в моих руках уже гнулся в косой набор. Сам. Руки знали.

— Как тебя звать? — спросила я. Чтоб хоть звук унести с собой в ту пустоту.

— Ты и это забыла, — он улыбнулся наконец, и стало видно, каким он был под ивой. — Ничего. Вяжи.

Я завязала последний узел — свой, с обманкой.

И на середине движения, пока река задумывалась, стоит ли вообще идти к морю, я запомнила его лицо изо всех оставшихся сил — так держат воду в горстях, зная, что все равно протечет.

Потом стало легко.

Передо мной стоял какой-то старик. Рыбак, судя по рукам. Он плакал и почему-то благодарил.

— Долгих нитей тебе, отец, — сказала я вежливо. — И не рваться.

Он ушел по мосткам, не оглядываясь. Правильно. Уговор свое взял.

А я срезала еще два стебля — до девяти не хватало, — и не могла понять, отчего у меня мокрое лицо и почему в груди, будто кто заколотил окно, и в комнате теперь навсегда чуть темнее, чем должно быть.