Пока не привезут крестовину

Туман на видземском шоссе стоял такой, что фары упирались в него, как в стену сарая.

Я сел в пригородный автобус у рижского автовокзала. Синие поручни, пахло мокрым брезентом, тетка в берете везла рассаду в эмалированном ведре. Ехал к приятелю под Огре — он купил разбитый «Беларусь», а я эти железки собираю. Реставрирую старую технику, чтоб на выставках блестела. Работа такая.

Автобус вошел в молоко где-то за Саласпилсом. Мотор загудел иначе — ниже, натужнее, будто передачу подменили. Я протер стекло рукавом.

Гравийка.

По обочинам — рожь, тяжелая, уже спелая, клонится валами. Над ней плыл тот же туман, только пах он теперь не выхлопом, а зерном, пылью и чем-то горячим, машинным. Автобуса вокруг не было. Я стоял на дороге. Один, в кроссовках, которые сразу набрали росы по самую щиколотку.

Потом туман приподнялся, как занавес в клубе, и я увидел его. Комбайн. Зеленый, приземистый, «СК-4» — я такие только на фотографиях и видел живьем. Стоял он посреди недокошенного поля, жатка задрана, и вокруг него ходили двое, ругаясь на двух языках сразу.

— Салдус, — сказал старший, вытирая руки паклей. Волдемар, как выяснилось после. Бригадир. — Пропало дело. Подшипник в барабане сел, крестовину карданную повело. Звонили на базу в Огре — раньше чем через неделю не привезут. А погода...

Он задрал голову. Погоду я и без него читал: с запада, с моря, ползла та серая ватность, что к вечеру превращается в трехдневный дождь. Спелая рожь под дождем — это проросшее зерно, гнилой валок, полколхоза без хлеба.

— Дай гляну, — сказал я.

Яниса, комбайнера, чуть не перекосило. Молодой, злой, руки по локоть в масле.

— Ты кто такой вообще? В городском ходишь.

— Слесарь. По старой технике.

Про «старую» я, конечно, зря сказал. Для них она была новая.

Полез я в барабан. И вот тут началось мое, родное. Я эти советские подшипники наизусть знаю — не потому что гений, а потому что тридцать раз перебирал такие же на реставрации. Стандарт есть стандарт. Подшипник в приводе барабана сел намертво, ролики выкрошились, обойму заклинило. Крестовина — да, ей хана, тут спорить нечего.

— Крестовину ждите, — согласился я. — А вот барабан я вам сегодня оживлю. У вас тут что-нибудь еще стоит мертвое? Погрузчик, транспортер — что угодно на двести восьмом подшипнике?

Волдемар почесал затылок.

— Зернопогрузчик у амбара с весны не пашет. Вал полетел.

— А подшипники в нем целые?

Мужики переглянулись. Им, привыкшим ждать деталь из района как манну небесную, в голову не пришло, что мертвая машина — это же склад запчастей. Двести восьмой он и есть двести восьмой, ему все равно, где крутиться: в погрузчике, в барабане, в веялке. Взаимозаменяемость — вот и все мое знание из будущего. Просто я не боялся раскурочить одно, чтобы завести другое.

Поехали к амбару на телеге — на телеге, да, конь по кличке Рудис, и я всю дорогу думал, что это сон, только очень уж внятно пахло конским потом и раздавленной ромашкой.

Подшипник из погрузчика выбили выколоткой. Целый, ходкий. Пока Янис грел обойму на паяльной лампе, я показал ему, как насаживать через оправку, а не молотком в лоб — иначе снова выкрошится через день. Он слушал уже без злости. Мастеровой человек чужие руки видит сразу.

Крестовину я собрал из того, что было. Игольчатые подшипники в стаканах пересыпал солидолом, один стакан подобрали от старой полуоси — с натягом, но встал. Не навсегда. На три дня. На то, чтоб убрать хлеб до дождя.

Барабан провернули руками. Пошел, зараза. Ровно, без клина.

— Заводи, — сказал Волдемар и почему-то снял кепку.

«СК-4» кашлянул, задымил и застучал молотилкой на все поле. Янис влез на мостик, дал ход, и жатка пошла в рожь — с тем самым звуком, который ни с чем не спутаешь: шелест, стрекот, шорох падающего колоса. Пыль поднялась золотая, как в церкви.

Мы косили до темноты, потом при фарах, потом опять до серого. Дождь пришел на третий день к обеду — а поле уже стояло в валках и скирдах, чистое, убранное. Мокли только стерня и мы, дурни, вымотанные до звона.

Волдемар налил мне в кружку чего-то домашнего, самогонного, пахнущего тмином.

— Оставайся. Механиком возьму. У нас механиков нет, одни трактористы.

И вот тут меня качнуло. Не от самогона. Я стоял под навесом, смотрел, как дождь лупит по убранному полю — по нашему полю, — и думал: а ведь у меня там, в другом тумане, мастерская, заказы, кофе на вынос и вечная спешка. А здесь я за три дня сделал больше, чем там за год. Здесь моя железная память была не хобби, а спасением урожая.

А хочу ли я назад?

К ночи туман снова лег на дорогу. Я вышел проводить Волдемара до тракта — и увидел, как из молока выплывают синие поручни. Тот же автобус. Тетка в берете так и дремала над своей рассадой.

Я стоял на обочине и не знал, поднимать руку или нет.

Подшипник им я оставил хороший. Крестовину пусть меняют, когда привезут. А вот руки Яниса — руки я им, кажется, немного подправил. Этого из будущего никакой базой не выпишешь.