Пришел не за отгулом

Дверь на чердак в нашем старом вильнюсском доме всегда была заперта. Крашеная охрой, с врезным замком, ключ от которого никто в глаза не видел.

В тот вечер я его нашел. На гвозде за косяком, обмотанный ниткой.

Повернул — и замок поддался мягко, будто его смазали вчера. За дверью была лестница. Узкая, деревянная. Она вела вниз. Я даже засмеялся: чердак-то наверху. А ступеньки вниз.

Спустился. Считал зачем-то. Двенадцать.

Внизу не было моего подъезда. Внизу был цех.

Пахло канифолью, разогретой пластмассой и чем-то еще — тем особым женским духом дешевой пудры и одеколона, каким пахнут места, где работает много женщин. Ряды столов. Над каждым — лампа под жестяным колпаком. И везде магнитофоны. Ленточные, катушечные, в деревянных лакированных корпусах, — их собирали, паяли, крутили ручки, слушали шипение.

Электротехнический завод. Вильнюс. И, судя по всему, где-то середина шестидесятых — потом я подглядел настенный календарь: октябрь шестьдесят пятого.

Меня, конечно, приняли за нового. В такой толчее всегда кто-то новый. Тетечка в синем халате, бригадир, сунула мне табурет и сказала на смеси литовского с русским, чтоб сидел и не путался под ногами: сегодня, мол, не рабочий день по-настоящему. Сегодня день донора.

Половину сборочного пролета отгородили ширмами. Приехала передвижная станция переливания — крытая машина во дворе, белые халаты, эмалированные лотки. На заводе за сдачу крови давали два отгула и талон на обед в столовой. Плюс к обеду — гуляш, компот и почему-то дефицитные шпроты. Народ шел охотно.

Я, между прочим, дома работаю в лаборатории. Кровь, группы, резус — это по моей части. Я даже кивал одобрительно: смотри-ка, все грамотно, доноров кормят сладким чаем, укладывают полежать.

Очередь тянулась вдоль стены. Смеялись, дымили в форточку, обсуждали, кто на что отгул потратит. И только один человек в очереди не улыбался.

Молодой, лет двадцати пяти. Литовец, худой, в старом свитере с закатанными рукавами уже здесь, в очереди, будто спешил. Звали Антанас. Он стоял, вцепившись в свою бумажку, и когда сестра назвала его фамилию, вздрогнул, как от холода.

— За отгул? — спросил его сосед по очереди, веселый монтажник. — Куда денешь? На рыбалку махнешь?

Антанас мотнул головой.

— Мне не за отгул.

Сказал — и замолчал. И такое у него было при этом лицо, что монтажник осекся и больше не шутил.

Я сидел на своем табурете близко, все слышал. Сестра-регистратор, полная женщина с добрыми уставшими глазами, начала заполнять карточку. И тут же нахмурилась.

— Молодой человек, у вас направление — на конкретного больного. Прямое переливание. Вторая городская, детское отделение. Девочка. Вы ей кто?

— Никто, — сказал Антанас. — Не родственник.

— Тогда откуда фамилия ребенка?

Он долго молчал. Потом достал из кармана свернутый листок — объявление, вырванное, видно, из общего коридора больницы. Такие тогда вешали: «Срочно требуется донор с группой…»

— Я в больнице лежал, — сказал он тихо. — С аппендицитом, ерунда. А напротив — палата, там девочка. Каждый день по коридору носят склянки, ищут кровь. Редкая у нее. Никто не подходит. Мать ее сидит на скамейке и не плачет уже — просто сидит. Я спросил в лаборатории свою группу. Совпало. Вот и все.

— И вы через полгорода, в свой выходной, — начала сестра.

— Я не за отгулом пришел, — повторил он, уже с тихим упрямством. — Отгул мне не нужен. Мне бы, чтоб взяли побольше и сразу отвезли. Пока не поздно.

В цеху стало как-то тихо, хотя никто и не думал замолкать нарочно. Просто вдруг перестали смеяться в очереди.

А я похолодел. Потому что услышал слово «редкая» и увидел, как сестра листает журнал доноров. И понял: сейчас будет заминка. Прямое переливание, ребенок, редкая группа — а на передвижной станции запаса такой почти не бывает, только-только чтобы законсервировать.

— Простите, — я встал с табурета. Сам не заметил как. — Можно взглянуть, какая группа?

Сестра посмотрела на меня строго — кто, мол, такой. Но бумажку показала.

Четвертая, резус отрицательный. Самая упрямая в мире группа. Такому донору цены нет.

— Так, — говорю. И тут во мне включилось лабораторное, спокойное. — Слушайте меня. Одного донора для ребенка мало, если случай тяжелый, — нужен запас на замену, вдруг переливание придется повторить. Давайте так. Объявите по цеху: кто с четвертой отрицательной — подойдите отдельно. Их тут человек пятьсот работает, кто-нибудь да сыщется. И этого товарища — вне очереди, направление именное, время дорого.

Сестра секунду смотрела на меня. Потом кивнула — как своему. Есть у медиков такое: чуют, когда рядом свой.

Бригадир в синем халате не стала объявлять по громкой связи. Она просто пошла вдоль столов и говорила негромко каждой смене. И вот что удивительно: пока она дошла до середины пролета, паяльники уже гасли один за другим. Люди вставали. Не за отгулом — отгул-то давали за любую кровь, зачем именно за этой очередь. А они вставали и шли к ширме, засучивая рукава, и спрашивали: «Моя не подойдет? А проверьте, вдруг».

Нашлись двое. Немолодая обмотчица Стасе и мальчишка-ученик, у которого, оказывается, была та самая четвертая отрицательная, и он про это даже не знал, пока сегодня не проверили.

Антанаса увезли первым. Машина взвыла во дворе, выехала за ворота. Он высунулся из кабины и махнул рукой — не нам, а вообще, всему цеху. И весь пролет, все эти женщины в синих халатах, замахали в ответ, будто провожали на поезд.

Потом снова застучали паяльники.

Мне дали чаю. Сладкого, с той самой печенюшкой, что давали донорам, хотя я и не сдавал. Бригадир сунула в руку, сказала: «Пей, худой ты какой, столичный». И я пил этот жидкий сладкий чай на табурете, среди магнитофонов, которые уже никто в мире не помнит, и думал, что зря считаю себя человеком, который все знает про кровь.

Потому что про кровь я знаю группы и резусы. А эти люди знали что-то другое.

Лестница нашлась там же, у стены за ширмой. Двенадцать ступенек вверх. Я поднялся, толкнул охряную дверь — и вышел на свой чердак, пыльный, забитый рухлядью, с паутиной в углах.

Потом я узнавал через архивы — да, была такая девочка, выжила. Выросла. Живет где-то под Каунасом, внуки. А про Антанаса ничего не нашел. Ни фамилии толком, ничего.

Я иногда сижу теперь у этой двери. Ключ на гвозде, все как было. И думаю: спуститься бы еще раз, чаю их выпить.

А возвращаться-то, честно, и не хочется.