Седьмой пар

Про Запариных в Вятке говорили — банщики.

Скажут — и пальцем у виска крутанут, незаметно, в рукав. Что это, мол, за род такой, у которого дар — пар? Мыльная водица. Запах распаренного веника. Духота в предбаннике, от которой у барышень вянут локоны. Не боевой дар — потешный. Годный разве что натопить господам баньку пожарче да спину им поддать березовым листом.

Да. Примерно так.

А пригласили меня на зимний бал к Велигоровым ровно затем, зачем в хороший дом приглашают ученую обезьянку: чтоб было над кем посмеяться в перерыве между мазуркой и мороженым. Велигоровы — это, если вы не из Вятки и не понимаете масштаба, лед. Настоящий, высокий, звонкий лед. Их усадьба стоит на набережной замерзшей Вятки, и вся она — хрусталь да стынь: ледяные колонны, которые не тают и летом, зеркальные полы, по которым страшно идти, и люстры, намороженные из воды так тонко, что кажутся сотканными из инея.

Красиво там. До зубовной ломоты красиво.

Я пришла в единственном приличном платье — сером, перешитом из материнского, — и чувствовала себя мокрым воробьем, которого занесло в вольер с белыми павлинами.

— Запарина? — переспросила хозяйка, княгиня Велигорова, холодная и гладкая, как ее же пол. — Ах да. Банная девочка. Как мило, что вы... пришли.

Последнее слово она произнесла так, будто я притащила с собой запах веника. Может, и притащила. Мы, Запарины, этим запахом пропитаны насквозь — его ни одними духами не перебьешь.

Я присела в реверансе ровно настолько, насколько полагалось, и ни на вершок ниже. Этикету мать меня выучила на совесть. Единственное наше достояние, кроме пара, — спина, которую мы гнем строго по чину.

Весь вечер меня не замечали. Это, честно говоря, было терпимо. Хуже стало, когда заметили.

Наследник, Аркадий Велигоров, скучал. А скучающий ледяной наследник — существо опасное, как сосулька над головой: висит красиво, а свалится — и нет человека. Он подошел ко мне у окна с бокалом морса, который, разумеется, сам же и остудил до тонкой корочки льда, и оглядел меня сверху вниз.

— Говорят, вы умеете парить, — сказал он. — Покажете? Нам тут, знаете, не хватает... влажности.

Смешок прокатился по гостям, как волна по луже от брошенного камня.

— Боюсь, ваши гости растают, — ответила я. — От моего пара теплеет.

Надо было смолчать.

Я знаю. Воспитанной девице из угасающего рода полагается проглотить, улыбнуться и уйти в уголок плакать в веер. Но у меня веера не было — продали, — а была злость, копившаяся весь вечер, как давление в котле, которому не дали стравить.

Лицо Аркадия подернулось инеем. В прямом смысле — у Велигоровых от гнева щеки покрываются изморозью.

— Вы дерзите, — сказал он тихо. — В моем доме.

— Я отвечаю, — сказала я. — В вашем доме.

И тогда он снял перчатку.

Белую, лайковую. И бросил к моим ногам — на зеркальный лед пола, так что она проехалась и остановилась у самого носка моей стоптанной туфли.

Вызов.

Знаете, что такое дуэльный вызов девице из рода банщиков от наследника ледяного рода? Это не дуэль. Это казнь с соблюдением этикета. Все вокруг это понимали — и потому в зале стало тихо и сладко, как перед хорошим зрелищем. Кто-то даже подвинулся ближе. Мать мне рассказывала про такое: аристократы обожают смотреть, как унижают того, кто посмел.

Я подняла перчатку.

— Принимаю, — сказала я. — Условия?

— До первой сдачи, — обронил Аркадий, уже отворачиваясь, уже уверенный. — Не хочу вас убивать. Это было бы... хлопотно.

Дуэльный круг начертили прямо в бальном зале — лед легко режется рунами, Велигоровы это любят. Гости встали кольцом. Княгиня смотрела с той же гладкой полуулыбкой. Где-то наигрывал оркестр — тихо, чтоб не мешать.

Аркадий начал красиво. Вокруг него закружился снег, воздух захрустел, и ко мне через весь зал поползла ледяная корка — живая, растущая, тянущая пальцы-сосульки к моим ногам, чтобы вморозить, обездвижить, кончить все одним изящным движением.

Я выдохнула.

Вот тут надо объяснить про цену. Пар — это не мыльная водица, господа. Пар — это вода, которую заставили стать злой. Чтобы ее поднять, Запарин отдает свое: тепло, влагу, саму воду из тела. После хорошего боя я сохну изнутри, как лист на печи, — губы трескаются, в горле наждак, и трясет в жару три дня. Мать от этого и слегла. Пар берет из тебя ровно столько, сколько ты в него вложил.

Я вложила все.

Из моих ладоней ударило — не пар даже, а клубящаяся добела стена, кипящая, свистящая, с таким жаром, что ледяная корка под ногами Аркадия вскрикнула и провалилась лужей. Зал заволокло. Намороженные люстры заплакали, с хрустальных колонн потекло, зеркальный пол подернулся испариной — и в этом белом, непроглядном, обжигающем тумане я шагнула вперед.

Аркадий не видел меня. В этом вся штука. Лед хорош, пока видишь цель; а в моем пару слепнут и мерзлые, и теплые. Я слышала, как он лупит сосульками наугад — мимо, мимо, в туман. Один осколок все же чиркнул мне по руке, вспорол рукав, обжег холодом. Пустяк. У меня внутри уже все высохло, кожа горела, в висках стучали крошечные молоточки — я тратила себя, как тратят последние дрова в метель.

Еще немного — и я сама осяду, выжатая.

Значит, немедленно.

Я сгустила пар у его лица — плотно, горячо, в упор. Не чтоб сварить. Чтоб ослепить и отнять дыхание: горячий влажный воздух не вдохнуть, грудь сама сжимается, паника подкатывает к горлу даже у аристократа. Аркадий захрипел, замахал руками, его ледяная корона из инея на висках потекла грязными каплями по щекам, и он — великий, звонкий, хрустальный наследник Велигоровых — упал на колени в лужу собственного растаявшего величия.

— Сдаюсь! — выкрикнул он. — Сдаюсь, довольно!

Туман редел.

Я стояла посреди зала, мокрого насквозь, — с потолка капало, колонны оплыли, зеркальный пол превратился в мелкое озеро, в котором отражались вытянутые лица гостей. Прекрасные платья обвисли. Прически раскисли. Бал Велигоровых выглядел ровно как то, чем он теперь был: лужа.

От запаха распаренного дерева и горячей воды в зале пахло — вы не поверите — баней.

Я присела в реверансе. Строго по чину. Ни на вершок ниже.

— Благодарю за влажность, — сказала я княгине. Голос сел, в горле драло, но слова вышли ровными. — Вашему дому ее не хватало.

И пошла к выходу по щиколотку в воде, оставляя мокрые следы на том, что еще час назад было самым дорогим полом Вятки.

У самых дверей меня нагнала она.

Не княгиня — другая. Старуха в темном, из тех, что сидят на балах в углу и видят все. Я знала ее только понаслышке: Азарова, вдова, что держит в своих сухих ручках половину вятских долгов и все вятские тайны. Она взяла меня за локоть — крепко, цепко.

— Девочка, — сказала она, и голос ее скрипел, как несмазанная дверь. — Ты сегодня нажила себе врага на всю жизнь. Велигоровы не прощают луж.

— Я знаю.

— И ты нажила себе... — она сощурилась, разглядывая меня, как барышник разглядывает жеребенка с норовом, — друга. Одного. Пока одного. — Она сунула мне в мокрую ладонь сложенную записку. — Твой дар слепит и тех, у кого есть деньги, и тех, у кого есть тайны. А в Вятке, деточка, скоро начнется такая игра, где слепота кое-кому дороже золота. Приходи. Поговорим о том, кого именно в этом городе пора как следует пропарить.

Она растворилась в толпе так же тихо, как появилась.

Я вышла на мороз — мокрая, выжатая, с трясущимися руками и жаром, который накроет меня к утру дня на три. Снег падал на разгоряченные плечи и тут же таял. От меня шел пар — настоящий, видимый, поднимался в черное вятское небо, как дым над истопленной баней.

Банщица.

Пусть.

Я развернула записку. Там был один адрес и одно слово: «Завтра».

И я подумала, что мать была права, когда говорила: пар, Глаша, тем и хорош, что его не удержишь в кулаке. Выпустишь не вовремя — обваришь себя. А вовремя — весь дом окутаешь так, что хозяева сами в твоих руках окажутся и не заметят.

Большая игра, значит.

Что ж. Банные девочки, господа, умеют ждать, когда вода дойдет до нужного градуса.