Смена на переборе

Автобус ушел в туман на выезде из Красноярска, и туман этот был не туман, а молоко — фары тонули в нем по локоть, водитель матерился и полз на второй.

Я задремал.

Под дизельный гул, под тряску, привалившись виском к холодному стеклу. А очнулся оттого, что мотор заглох и стало тихо. За окном стоял город. Дома деревянные, тротуары дощатые, дым из труб — прямыми столбами в стылое небо, потому что ни ветерка. Ноябрь. Поздний, злой, с ледяной коркой на лужах.

Города этого больше нет. То есть — есть, но не такого. Я потом по табличкам да по разговорам понял: семьдесят первый год. Меня приняли за нового, из НИИ прислали «на овощи», как всех, и я не стал спорить. Спорить было не с кем и незачем.

В той жизни я занимаюсь логистикой складов. Двадцать лет высчитываю, где что сгниет, как уложить, как проветрить, куда денется тонна капусты, если ее свалить в кучу и забыть. Знание, прямо скажем, для семьдесят первого года бесполезное — тут не спрашивают, тут говорят: «Становись на перебор».

Овощебаза была огромной, промерзшей и вонючей — сладковатый гнилостный дух картошки, который въедается в куртку намертво.

Перебор — это вот что. Стоишь у транспортера или у бурта, и через твои руки идет картошка. Хорошую — в один ящик, гниль и мороженую — в другой. Восемь часов. Пальцы деревенеют, спина отваливается, под ногами хлюпает жижа из раздавленных клубней. Рядом — тетки в ватниках, студенты, «химики», работяги с заводов, всех согнали. Гомон, мат, чей-то транзистор хрипит про то, что «главное, ребята, сердцем не стареть».

Я, конечно, не удержался.

Смотрю — бурты сложены криво, вентиляции ноль, картошка внизу уже прела и текла, а сверху ее присыпали хорошей, для отчета. Половина сгниет до Нового года. Я и сказал бригадиру — так, мол, и так, если продухи прорезать да пересыпать нижние ряды, спасете вагон. Бригадир, дядька усталый, посмотрел на меня, как на дурачка:

— Ты кто такой умный?

— Товаровед, — соврал я почти честно.

И вот тут подошел он. Старик — не старик, лет пятидесяти, но выглядел на все семьдесят: лицо в морщинах, руки как корни, телогрейка с чужого плеча. Кладовщик. Звали Семен Игнатьич. Он стоял, слушал мой спор с бригадиром и вдруг сказал:

— А ведь парень дело говорит.

Мы с ним и разговорились. За перебором, потом в его каморке при базе — печурка, чайник, сахар вприкуску. И вот этот разговор, как я после понял, был всем, ради чего меня туда занесло.

Семен Игнатьич воевать не воевал — по возрасту да по брони, всю жизнь при складах, при овощах. И всю жизнь его точило, что он «не при деле», что жизнь прошла мимо, серая, при гнилой картошке. Дети выросли, разъехались, письма шлют редко. Жена умерла. Он и говорил-то со мной так, будто перед ним не пацан, а — не знаю. Будто выговориться надо, а некому.

— Вот ты грамотный, — сказал он, размешивая чай ложкой. — Скажи: зря я прожил? Всю жизнь — картошка да свекла. Ни ордена, ни славы. Кто меня вспомнит?

И я ему сказал.

Сказал, что без таких, как он, — без тех, кто сберег вагон картошки, чтоб зимой было чем детей кормить, — не бывает ни орденов, ни славы, ничего вообще не бывает. Что вся страна держится не на тех, кто на трибунах, а на кладовщиках, которые прорезают продухи в буртах. Что я, мол, издалека, много чего повидал, и точно знаю: работа руками, тихая, честная, — она не мимо. Она и есть жизнь. А остальное — пена.

Говорил я долго. Складно. Мне легко было — я ведь и правда знал, из своего далека, чем все кончится и что останется.

Семен Игнатьич слушал, отвернувшись к окну. Потом высморкался в большой платок, крякнул.

— Ишь ты. Товаровед.

Продухи в буртах мы прорезали. Вдвоем, после смены, при керосинке. Пересыпали нижние ряды. Бригадир махнул рукой — делайте, черти, раз неймется. Не знаю, спасли ли вагон. Наверное, спасли.

Обратно меня увез тот же автобус — сел в него у базы, туман, дизель, задремал. Очнулся на автовокзале Красноярска, наш век, телефон в кармане пиликает, три пропущенных.

Семена Игнатьича я потом искал по архивам. Нашел. Умер он в семьдесят девятом, тихо, при той же базе. В некрологе — три строчки: «ветеран труда, добросовестный работник». И все.

И все.

А я вот сижу теперь на своем складе, среди датчиков и мониторов, где все посчитано и ничего не сгниет, и думаю: хочу ли я туда, в промерзшую вонючую базу, к гнилой картошке и керосинке?

Странное дело — иногда хочу. Потому что там был разговор, ради которого стоило поехать. А здесь у меня таких что-то не случается.