Суд над «Сидом»: за что кардинал Ришелье объявил войну Пьеру Корнелю

Триста сорок два года назад, 1 октября 1684-го, в Париже умер человек, из-за пьесы которого чуть не случился литературный скандал государственного масштаба. Пьер Корнель написал «Сида» — и по сути изобрёл французскую трагедию заново. Кардинал Ришелье такого не простил.

Дело было так. В 1637 году на парижской сцене отгремела трагикомедия про испанского рыцаря Родриго, который убивает на дуэли отца своей возлюбленной Химены — а потом, представьте себе, она всё равно выходит за него замуж. Публика рыдала от восторга, залы ломились неделями, кассы трещали. А вот кардинал Ришелье — сам, между прочим, баловавшийся драматургией и ревновавший к чужому успеху лютой, почти детской ревностью — поручил свежесозданной Академии разобрать пьесу по косточкам. Академия, которую сам же кардинал и учредил годом раньше, послушно выпустила документ под издевательски вежливым названием «Мнения Академии о Сиде». Корнеля упрекнули во всём подряд: и правило трёх единств нарушил, и мораль подмочил, и вообще — зачем дочь прощает убийцу отца.

Суд. Настоящий литературный суд. Без палача, но с приговором репутации.

Корнель, надо отдать ему должное, не сломался и не убежал в изгнание рыдать над рукописями. Он замолчал на пару лет — обиделся, имел право — а потом выдал подряд «Горация» и «Цинну», где довёл свою главную тему до совершенства: что делать, когда долг и чувство тянут в разные стороны с одинаковой силой? Гораций убивает родную сестру за то, что она оплакивает врага Рима, которого сам же Гораций и прикончил на поединке. Цинна плетёт заговор против императора Августа — своего благодетеля — просто потому что так велит республиканская честь. Никаких простых ответов Корнель зрителю не оставляет; он методично загоняет героев в угол, из которого нет хорошего выхода. Только выбор между плохим и очень плохим.

Во французском языке до сих пор живёт выражение «un dilemme cornélien» — корнелевская дилемма. Так называют ситуацию, где любое решение оставит кровавый след на совести. Работа, семья, любовь, карьера — да хоть выбор между двумя одинаково хорошими вакансиями, — французы до сих пор шутят: «это прямо дилемма по Корнелю». Триста восемьдесят с лишним лет прошло, а формулировка не устарела ни на грамм.

Здесь стоит остановиться и честно спросить себя: многие ли драматурги семнадцатого века умудрились впечатать своё имя в повседневную грамматику целого народа? Расин — гений, спору нет, но никто не говорит «это по-расиновски сложно». А вот Корнель ухитрился превратить фамилию в термин. Согласитесь, для человека, которого официальная академия однажды пыталась публично унизить, это неплохой реванш длиной в три с половиной века.

Любопытно и другое: Комеди Франсез до сих пор регулярно ставит «Сида» — театр буквально называют «домом Мольера», но именно пьеса Корнеля числится среди самых играемых текстов в его репертуаре за всю историю. Школьники по всей Франции и сегодня разбирают монологи Родриго на уроках литературы, скрипя зубами от александрийского стиха с его жёсткой цезурой ровно посередине строки — попробуйте сами прочитать вслух двенадцать слогов с обязательной паузой после шестого, не сбившись. Непросто. А Корнель писал так тысячами строк, и получалось при этом живо, а не как отчёт бухгалтера в стихах.

При жизни у него, кстати, были все основания считать себя неудачником на фоне младшего конкурента. Расин, моложе на четверть века, изящнее, психологичнее, ближе ко двору — именно он в итоге стал главным придворным трагиком, а стареющего Корнеля потихоньку вытеснили на обочину театральной моды. Последние пьесы принимали холодно, деньги заканчивались, здоровье тоже. Умер он, по свидетельствам современников, почти в бедности — автор, чьими цитатами через полтора века будет щеголять вся образованная Европа.

Вот в чём соль. Пока Ришелье и Академия судили пьесу по формальным правилам трёх единств, зрители голосовали ногами и кошельками — залы были полны. Правила забылись первыми; александрийский стих Корнеля жив до сих пор. Формальная критика редко переживает автора. Хорошая дилемма — переживает всегда.

И вот вопрос, который стоит задать себе сегодня, спустя 342 года: многие ли из современных литературных судов — критических разборов, рейтингов, вердиктов редколлегий — переживут само произведение хотя бы на пять лет? Корнеля судили официально, при полном параде кардинальской власти. Победил не суд. Победила пьеса про рыцаря, который убил отца невесты — и всё равно получил прощение. Как ни крути, справедливость иногда работает медленно, но она работает.