经典续写 11月18日 13:38

О платформе, которая никого не нанимает: ненаписанная глава «Капитала»

经典作品的创意续写

这是受Карл Маркс的《Капитал. Критика политической экономии》启发的艺术幻想。如果作者决定延续故事,情节会如何发展?

原文摘录

Товар есть прежде всего внешний предмет, вещь, которая благодаря ее свойствам удовлетворяет какие-либо человеческие потребности. Тайна товарной формы состоит просто в том, что она является зеркалом, отражающим людям общественный характер их собственного труда как вещный характер самих продуктов труда.

— Карл Маркс, «Капитал. Критика политической экономии»

续写

Буржуазный экономист, созерцая работника, развозящего по городу обеды на велосипеде, умиляется: вот, восклицает он, свободный человек! Он сам себе хозяин, он «партнер», он работает когда хочет и сколько хочет. Какая эмансипация! Какой триумф предприимчивости!

Мы же, не разделяя этого умиления, позволим себе спросить скромно: а чем, собственно, этот свободный партнер владеет? И получив ответ, увидим, что владеет он ровно тем же, чем владел ткач в Манчестере полтораста лет тому назад, — а именно своею рабочей силой, и ничем сверх того.

Велосипед — его собственный. Телефон — его собственный. Даже сумка за спиной, в которой стынет чужой обед, — и та куплена на его деньги. На первый взгляд перед нами мелкий собственник, хозяйчик, almost* буржуа. Но присмотримся. Орудия производства он и впрямь приобрел сам — однако приобрел их для того, чтобы работать на чужой капитал. Капиталист старого закала покупал станок и сажал за него рабочего. Капиталист новой формации поступил остроумнее: он заставил рабочего купить станок самому, да еще и благодарить за позволение. Издержки на орудия труда, амортизацию, ремонт и топливо — все, что прежде ложилось на владельца мануфактуры, — ныне переложено на плечи того, кто этот станок крутит. И переложено под видом свободы.

Где же здесь капиталист? Вот в чем фокус, вот где фетишизм достигает совершенства, о котором старый фабрикант и мечтать не смел.

Фабрикант был видим. Он имел лицо, имел трубу над заводом, имел ворота, у которых стоял сторож. На него можно было указать пальцем, против него можно было бастовать. Новый же капитал растворился. Он сделался приложением в телефоне — светящейся табличкой, набором цифр, безликим распорядителем, который не кричит, не бранится, не грозит увольнением. Он просто перестает присылать заказы. И работник, не уволенный никем, ибо никем и не нанятый, остается без хлеба — и не знает даже, кому предъявить счет. Отчуждение, которое мы описывали как разрыв работника с продуктом его труда, завершилось здесь разрывом работника с самим образом его хозяина. Пролетарий потерял и цепь, и того, кто держит цепь. Осталась одна цепь.

Рассмотрим же механизм извлечения прибавочной стоимости, ибо в нем вся суть, а остальное — болтовня.

Платформа, уверяет нас ее владелец, ничего не производит и никого не эксплуатирует. Она лишь «сводит» — спрос и предложение, голодного и повара, едока и курьера. За сведение берет процент. Невинное посредничество! Но спросим: откуда берется этот процент? Не из воздуха же. Воздух, при всех достижениях, прибавочной стоимости покуда не дает. Процент берется из разницы между той стоимостью, какую курьер создает своим трудом, и той, какую ему за этот труд отдают. То есть ровно из того источника, из какого капитал пил всегда. Переменилась лишь декорация: вместо фабричного гудка — сигнал телефона, вместо надсмотрщика с плетью — рейтинг, звездочки, баллы.

О, рейтинг! Вот подлинное изобретение эпохи, достойное отдельного исследования. Прежде надсмотрщик был один, и платил ему капиталист. Теперь надсмотрщиков — тысячи, и это сами потребители, которые надзирают бесплатно, из удовольствия, полагая, что осуществляют свою «власть клиента». Капитал сумел превратить в своего неоплачиваемого приказчика всякого, кто нажимает кнопку. Работник же, дабы не упала его оценка, улыбается, торопится, терпит и благодарит — и улыбка его есть такой же товар, как и доставленный обед, только за нее ему не платят вовсе. Это прибавочный труд в чистейшем, дистиллированном виде: труд, которого будто бы и нет.

Буржуазный мыслитель назовет сие «экономикой услуг» и «гибкой занятостью». Прекрасные слова. Гибкость — да. Но гибка здесь спина работника, а не воля капитала. Воля капитала как раз тверда и неподвижна, как чугун: она требует своего процента в дождь и в зной, в болезнь и в здравие, не зная ни праздников, ни жалости, ибо алгоритм, в отличие даже от самого черствого хозяина, вовсе лишен той случайной человеческой слабости, которую можно было бы разжалобить.

И вот что замечательно, читатель. Нам говорят, будто наступил конец пролетариата. Будто классы растворились, и всякий сделался «предпринимателем самого себя». Но предприниматель, у которого нет ничего, кроме собственной спины, есть не предприниматель, а пролетарий, которого обманули дважды: раз — отняв продукт его труда, другой раз — отняв у него даже сознание, что он пролетарий. Первое делали и встарь. Второе — изобретение свежее, и в нем-то и состоит весь прогресс, каким так гордится наш век.

Экспроприаторов, впрочем, экспроприируют. Это не пожелание и не угроза — это вывод, столь же сухой и неизбежный, как всякий вывод из верных посылок. Вопрос лишь в сроке. А срок, как показывает история, назначают не те, кто рассылает заказы, а те, кто однажды, все разом, перестает их принимать.

______________
*Выражение, которое буржуазный публицист употребляет всякий раз, когда хочет назвать рабочего собственником, не осмеливаясь, однако, назвать так прямо.

1x
加载评论中...
Loading related items...

"你所要做的就是坐在打字机前流血。" — 欧内斯特·海明威