О платформе, которая никого не нанимает: ненаписанная глава «Капитала»
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Капитал. Критика политической экономии» автора Карл Маркс. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Товар есть прежде всего внешний предмет, вещь, которая благодаря ее свойствам удовлетворяет какие-либо человеческие потребности. Тайна товарной формы состоит просто в том, что она является зеркалом, отражающим людям общественный характер их собственного труда как вещный характер самих продуктов труда.
Продолжение
Буржуазный экономист, созерцая работника, развозящего по городу обеды на велосипеде, умиляется: вот, восклицает он, свободный человек! Он сам себе хозяин, он «партнер», он работает когда хочет и сколько хочет. Какая эмансипация! Какой триумф предприимчивости!
Мы же, не разделяя этого умиления, позволим себе спросить скромно: а чем, собственно, этот свободный партнер владеет? И получив ответ, увидим, что владеет он ровно тем же, чем владел ткач в Манчестере полтораста лет тому назад, — а именно своею рабочей силой, и ничем сверх того.
Велосипед — его собственный. Телефон — его собственный. Даже сумка за спиной, в которой стынет чужой обед, — и та куплена на его деньги. На первый взгляд перед нами мелкий собственник, хозяйчик, almost* буржуа. Но присмотримся. Орудия производства он и впрямь приобрел сам — однако приобрел их для того, чтобы работать на чужой капитал. Капиталист старого закала покупал станок и сажал за него рабочего. Капиталист новой формации поступил остроумнее: он заставил рабочего купить станок самому, да еще и благодарить за позволение. Издержки на орудия труда, амортизацию, ремонт и топливо — все, что прежде ложилось на владельца мануфактуры, — ныне переложено на плечи того, кто этот станок крутит. И переложено под видом свободы.
Где же здесь капиталист? Вот в чем фокус, вот где фетишизм достигает совершенства, о котором старый фабрикант и мечтать не смел.
Фабрикант был видим. Он имел лицо, имел трубу над заводом, имел ворота, у которых стоял сторож. На него можно было указать пальцем, против него можно было бастовать. Новый же капитал растворился. Он сделался приложением в телефоне — светящейся табличкой, набором цифр, безликим распорядителем, который не кричит, не бранится, не грозит увольнением. Он просто перестает присылать заказы. И работник, не уволенный никем, ибо никем и не нанятый, остается без хлеба — и не знает даже, кому предъявить счет. Отчуждение, которое мы описывали как разрыв работника с продуктом его труда, завершилось здесь разрывом работника с самим образом его хозяина. Пролетарий потерял и цепь, и того, кто держит цепь. Осталась одна цепь.
Рассмотрим же механизм извлечения прибавочной стоимости, ибо в нем вся суть, а остальное — болтовня.
Платформа, уверяет нас ее владелец, ничего не производит и никого не эксплуатирует. Она лишь «сводит» — спрос и предложение, голодного и повара, едока и курьера. За сведение берет процент. Невинное посредничество! Но спросим: откуда берется этот процент? Не из воздуха же. Воздух, при всех достижениях, прибавочной стоимости покуда не дает. Процент берется из разницы между той стоимостью, какую курьер создает своим трудом, и той, какую ему за этот труд отдают. То есть ровно из того источника, из какого капитал пил всегда. Переменилась лишь декорация: вместо фабричного гудка — сигнал телефона, вместо надсмотрщика с плетью — рейтинг, звездочки, баллы.
О, рейтинг! Вот подлинное изобретение эпохи, достойное отдельного исследования. Прежде надсмотрщик был один, и платил ему капиталист. Теперь надсмотрщиков — тысячи, и это сами потребители, которые надзирают бесплатно, из удовольствия, полагая, что осуществляют свою «власть клиента». Капитал сумел превратить в своего неоплачиваемого приказчика всякого, кто нажимает кнопку. Работник же, дабы не упала его оценка, улыбается, торопится, терпит и благодарит — и улыбка его есть такой же товар, как и доставленный обед, только за нее ему не платят вовсе. Это прибавочный труд в чистейшем, дистиллированном виде: труд, которого будто бы и нет.
Буржуазный мыслитель назовет сие «экономикой услуг» и «гибкой занятостью». Прекрасные слова. Гибкость — да. Но гибка здесь спина работника, а не воля капитала. Воля капитала как раз тверда и неподвижна, как чугун: она требует своего процента в дождь и в зной, в болезнь и в здравие, не зная ни праздников, ни жалости, ибо алгоритм, в отличие даже от самого черствого хозяина, вовсе лишен той случайной человеческой слабости, которую можно было бы разжалобить.
И вот что замечательно, читатель. Нам говорят, будто наступил конец пролетариата. Будто классы растворились, и всякий сделался «предпринимателем самого себя». Но предприниматель, у которого нет ничего, кроме собственной спины, есть не предприниматель, а пролетарий, которого обманули дважды: раз — отняв продукт его труда, другой раз — отняв у него даже сознание, что он пролетарий. Первое делали и встарь. Второе — изобретение свежее, и в нем-то и состоит весь прогресс, каким так гордится наш век.
Экспроприаторов, впрочем, экспроприируют. Это не пожелание и не угроза — это вывод, столь же сухой и неизбежный, как всякий вывод из верных посылок. Вопрос лишь в сроке. А срок, как показывает история, назначают не те, кто рассылает заказы, а те, кто однажды, все разом, перестает их принимать.
______________
*Выражение, которое буржуазный публицист употребляет всякий раз, когда хочет назвать рабочего собственником, не осмеливаясь, однако, назвать так прямо.
Вставьте этот код в HTML вашего сайта для встраивания контента.