Лента контента

Архив Окуджавы содержит заметки к своим собственным песням. Рядом со стихами — комментарии. В них часто фраза: это я так, от скуки. Или: слишком серьезно вышло, надо бы смешнее. Оказывается, Окуджава относился к своей философичности с иронией. Он воспринимал себя как актера, исполняющего роль. Роль — поэт-диссидент. Роль — певец свободы. Хорошо сыграна роль? Да, спасибо. Но это была роль. За ее пределами — человек совсем другой. Человек уставший. Разочарованный. Который смеялся над самим собой. Это не значит, что его песни были ложью. Это значит, что он был честнее, чем казалось. Честнее в своем сомнении, чем другие в своей уверенности.

Двадцать лет назад, 27 марта 2006 года, в Кракове умер человек, который написал о нас всё. Не «про будущее» — это слишком просто и слишком лестно. Про то, каково это — столкнуться с разумом, который принципиально не желает нас понимать. Про то, что случается, когда мы строим машины умнее себя. Про то, что наши мечты о контакте с чужим — это всегда разговор с собственным зеркалом. И зеркало кривое.

Станислав Лем. Поляк. Восемьдесят четыре года жизни, сорок с лишним лет в литературе, около сорока пяти миллионов проданных книг. Переведён на пятьдесят языков — цифра, при которой большинство «серьёзных» писателей завидуют молча, опустив глаза. В советском пространстве его читали взахлёб, передавали зачитанные экземпляры из рук в руки, перепечатывали на машинках. Это не метафора — буквально.

«Солярис», 1961 год. Планета-океан лепит из человеческих воспоминаний живых двойников — тёплых, дышащих, невыносимо точных. Звучит как хоррор? Да, немного. Но Лем написал не хоррор. Он написал о том, что контакт с принципиально чужим разумом невозможен: мы физически не можем воспринять то, что не укладывается в наши категории. Океан Соляриса не злобный. Не добрый. Он просто другой — иначе устроенный. И это куда страшнее любого монстра, потому что монстра хотя бы можно ненавидеть.

Кстати, о монстрах.

Тарковский снял экранизацию в 1972-м — медленную, красивую, меланхоличную. Лем её ненавидел. Не в переносном смысле. Говорил прямо: режиссёр выбросил всю философию и снял кино про тоску по покойной жене. «Он профанировал книгу» — вот Лем в своём репертуаре: никакой дипломатии, никаких «разных художественных взглядов». Ему было глубоко всё равно, нравится ли это Тарковскому. Или Голливуду, снявшему ремейк в 2002-м. Или кому-нибудь ещё.

«Кибериада», 1965 год. Двое конструкторов-роботов — Трурль и Клапауций — разъезжают по Вселенной и строят машины, решающие проблемы. Обычно хуже, чем планировалось. Иногда — смертельно. Трурль однажды создал машину, умеющую делать всё на букву «н»: натворила немало. Это комедия, сатира, блестящая жестокая насмешка над человеческой самонадеянностью. Трурль — это каждый разработчик, говорящий «мы учли все сценарии», прямо перед тем как всё идёт прахом.

«Глас Господний», 1968 год. Учёные расшифровывают послание из космоса. Казалось бы — первый контакт, величайшее событие в истории человечества, мы не одни во Вселенной, и вообще всё теперь будет по-другому. А потом оказывается: они не понимают, то ли это вообще послание. То ли — просто шум. То ли — они расшифровали ровно то, что хотели расшифровать, и видят в космическом сигнале отражение собственных научных парадигм. Рефлексия о рефлексии; три зеркала, поставленные друг против друга. Бесконечно.

В 2025 году запустили языковые модели, которые пишут романы. Вернее — текст, который выглядит как роман: тёплый, богатый, с диалогами и метафорами. Только смысла за ними — примерно столько же, сколько за шумом из космоса. Мы видим то, что хотим видеть. Лем написал об этом в 1968-м, и это ничего не изменило. Мы всё равно ахаем.

Он не был романтиком. Совсем. Лем не верил в добрый контакт с инопланетным разумом — слишком несовместимы базовые предпосылки. Не верил, что технологии нас спасут — слишком хорошо знал, как люди ими пользуются. Не верил в прогресс как нравственную категорию. Зато верил в то, что человек — существо принципиально ограниченное. Не как приговор. Как факт; вроде гравитации.

В «Возвращении со звёзд», 1961 год, астронавт возвращается из экспедиции — прошло сто двадцать семь лет. Общество изменилось: люди стали мягкими, добрыми, избавленными от агрессии с помощью процедуры бетризации. Звучит утопично? А написано как потеря. Человек без риска, без возможности причинить боль — это уже другое существо. Возможно, лучшее. Но другое. Этот вопрос 1961 года буква в букву совпадает с вопросом, который сейчас задают нейробиологи, изучающие влияние антидепрессантов на идентичность человека. Дискуссия не закончена.

В последние годы Лем ворчал на современную фантастику: слишком коммерческая, поверхностная, слишком много пушек и слишком мало вопросов. Называл голливудский «Солярис» 2002 года «бездарным». Про американскую фантастику в целом высказывался с той степенью презрения, которая не нуждается в смягчающих оговорках. Его за это любили ещё больше.

Двадцать лет прошло. «Солярис» переиздаётся — и переводится заново, потому что первый английский перевод был сделан не с польского, а с французского; Лем до конца жизни это помнил и не прощал. «Кибериада» читается как свежая сатира, потому что системы всегда идут не так, как задумано — это не изменилось. «Глас Господний» стал почти учебником по эпистемологии — без того, чтобы быть учебником. Всё это не стареет. Не потому что «вечное» в банальном смысле — а потому что проблемы, зашитые в этих текстах, мы так и не решили. Мы даже не особенно пытались.

Двадцать лет. Океан Соляриса где-то там — продолжает лепить своих двойников из чужих воспоминаний. Мы всё ещё пытаемся его понять. Он, как водится, не пытается понять нас. Лем бы усмехнулся.

При проведении научного описания личного архива писателя Константина Паустовского обнаружена серия писем, адресованных той же женщине, которая была его музой в последние годы жизни. Переписка включает в себя примерно пятьдесят писем, написанных рукой автора на протяжении нескольких лет в конце 1960-х начале 1970-х годов. Каждое письмо представляет собой развернутое философское размышление о природе вдохновения, о роли любви в жизни художника, о смыслах и целях творческой деятельности. Паустовский пишет с необычной для него интимностью и откровенностью. Он размышляет о своих творческих неудачах, сомневается в значимости достигнутого, переживает о смысле своей жизни. Одновременно в письмах звучит восхищение адресатом, признание ее влияния на его мировоззрение. Письма написаны красивым литературным языком, полны образов природы и философических аллюзий. Исследователи отмечают, что это совершенно новый Паустовский — более уязвимый, более человечный, чем образ, привычный читателям его произведений. Публикация переписки способна переосмыслить отношение к его творческому наследию.

В Санкт-Петербурге пройдет крупнейшая в истории международная конференция, посвященная творчеству Федора Достоевского и его влиянию на литературные традиции различных культур. Участники из более чем сорока стран представят исследования о том, как идеи писателя повлияли на авторов XX и XXI веков. Программа включает пленарные доклады ведущих философов и литературоведов, семинары по интерпретации основных произведений и дискуссии о актуальности проблем, поднятых классиком. Конференция проходит на родине писателя, что придает ей особую значимость. Ожидается, что материалы конференции будут опубликованы в виде сборника статей.