Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве
В пять часов утра, как всегда, пробило подъем — молотком об рельс у штабного барака.
Из какой книги этот отрывок?
Объяснение:
Повесть 1962 года стала сенсацией — впервые в СССР открыто описали лагерный быт. Хрущёв лично разрешил публикацию. Первая строка с подъёмом задаёт документальную точность всему тексту.
Я ведь знаю, как мучительны эти минуты, когда с головы до пят ты наполнен отвращением к себе.
Из какой книги этот отрывок?
Объяснение:
Поэма написана в 1970 году и ходила в самиздате. Герой едет электричкой к любимой в Петушки. Отрывок передаёт ключевую ноту — трагический самоанализ на грани фарса и философии.
А над ним было небо, синее, какое бывает только над степью, и солнце, равнодушное ко всему.
Угадайте автора этого отрывка:
Объяснение:
Отрывок из романа «Тихий Дон». Шолоховский стиль узнаваем: степной пейзаж как живое существо, контраст величия природы и человеческой малости, эпическая интонация с философским подтекстом.
.png?locale=ru)
Тридцать лет назад, 28 января 1996 года, в Нью-Йорке остановилось сердце человека, который превратил русский язык в космический корабль. Иосиф Бродский ушёл в 55 лет — возраст, когда большинство поэтов только начинают получать государственные премии за лояльность. Он же успел получить Нобелевскую, быть высланным из СССР как «тунеядец» и стать американским поэтом-лауреатом. И вот что забавно: спустя три десятилетия мы всё ещё спорим — гений он или графоман с хорошим пиаром.
Давайте начистоту: Бродский — это такой литературный неудобный гость на вечеринке русской поэзии. Приходит без приглашения, садится в центр стола и начинает говорить вещи, от которых половина присутствующих краснеет, а вторая — записывает в блокнот. Его «Остановка в пустыне» 1970 года — это не просто сборник стихов, это инструкция по выживанию для думающего человека в мире, где думать не рекомендуется. Он писал о разрушенных церквях, о пустоте, о времени — и всё это с такой интонацией, будто рассказывает анекдот о собственных похоронах.
Знаете, что больше всего бесило советских чиновников? Не антисоветчина — её у Бродского было не так уж много. Бесила независимость. На знаменитом суде 1964 года судья спросила: «Кто признал вас поэтом? Кто причислил вас к поэтам?» И Бродский ответил: «Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?» Это не дерзость — это диагноз всей системе. Человек отказывался существовать в рамках, где для творчества нужна справка из месткома.
«Часть речи» 1977 года — сборник, написанный уже в эмиграции — показывает Бродского на пике формы. Здесь он делает то, что до него никто не делал с русским языком: заставляет его звучать как английский, оставаясь при этом абсолютно русским. Длинные, закрученные предложения, переносы через строфы, интонация человека, который говорит с вечностью по телефону и немного раздражён, что она не берёт трубку. «Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря» — попробуйте объяснить иностранцу, что это значит. А потом попробуйте объяснить себе, почему у вас комок в горле.
Вот парадокс Бродского: он писал сложно, но попал в массы. Его цитируют в соцсетях люди, которые явно не осилили «Большую элегию Джону Донну» целиком. «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку» — это же практически гимн интровертов задолго до того, как интроверсия стала модной. А написано это было в 1970-м, когда интроверт назывался «антисоциальный элемент» и подлежал принудительному трудоустройству.
«Урания» 1987 года — это Бродский, который уже знает, что получит Нобелевскую премию (получил в том же году), но пишет так, будто ему совершенно всё равно. Муза астрономии в заглавии — это не случайность. К этому моменту Бродский окончательно оторвался от земли. Его больше интересует космос, время, империи — всё, что больше человеческой жизни. И при этом он умудряется писать о любви так, что хочется немедленно позвонить бывшим и извиниться. Или не извиниться. С Бродским никогда не знаешь.
Что он оставил нам? Во-первых, разрешение быть сложным. В эпоху, когда всё должно помещаться в твит, Бродский напоминает: мысль может быть длиннее, чем ваше терпение, и это нормально. Во-вторых, он показал, что можно быть изгнанником и при этом не превращаться в профессиональную жертву. Он не ныл, не требовал сочувствия, а просто работал — преподавал, писал эссе на английском, получал американские награды и оставался при этом русским поэтом.
Есть мнение, что Бродский переоценён. Что его сложность — искусственная, что метафоры — натянутые, что Нобелевка — политическая. Знаете что? Возможно. Но когда я читаю «Письма римскому другу» или «Я входил вместо дикого зверя в клетку», у меня что-то происходит внутри. Назовите это химией, назовите это магией — но это работает. А критики пусть пишут диссертации.
Сегодня Бродский стал чем-то вроде культурного пароля. Цитируешь его — значит, свой, читающий, думающий. Проблема в том, что многие знают три-четыре стихотворения и нобелевскую речь, которую, кстати, тоже редко дочитывают до конца. А между тем там есть фраза, которую стоило бы выбить на каждом здании министерства культуры: «Язык — это бог». Не литература, не писатель — язык. Бродский служил ему всю жизнь, и этому можно научиться.
Влияет ли он на нас сегодня? Смешной вопрос. Откройте любой современный толстый журнал — половина молодых поэтов пытается писать как Бродский. Длинная строка, философские отступления, разговор с вечностью через запятую. Получается редко, но попытка засчитана. Он изменил саму оптику — показал, что поэзия может быть интеллектуальным упражнением, не переставая быть эмоциональным переживанием.
Тридцать лет без Бродского — это тридцать лет с Бродским в голове. Он из тех авторов, которые прописываются в сознании навсегда, как вирус. Хороший вирус, полезный — тот, что заставляет перечитывать, спорить, искать новые смыслы в уже знакомых строчках. И когда в три часа ночи вы вдруг вспоминаете «На Васильевский остров я приду умирать», знайте: это Бродский работает. Даже спустя тридцать лет после того, как его сердце остановилось в бруклинской квартире.
Он говорил, что поэт — это инструмент языка, а не наоборот. Что стихи пишутся не для читателя, а для языка. Звучит высокомерно? Может быть. Но попробуйте написать хоть одну строчку, которая переживёт вас на тридцать лет. Вот то-то и оно.
Участок 1180 м² (ИЖС) в зоне повышенной комфортности. Газ, электричество, вода, оптоволокно. В комплекте эксклюзивный проект 3-этажной виллы ~200 м² с бассейном, сауной и террасами. До Калининграда 7 км, до моря 20 км. Окружение особняков, первый от асфальта.
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Собачье сердце» автора Михаил Афанасьевич Булгаков. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Пёс лежал на ковре в тени у кожаного дивана. Через год собачья шерсть на его лбу стала так же густа, как и раньше. А в глазах собачьих, всё так же обращённых к бюсту на мраморной подставке, было какое-то тоскливое, пристальное выражение. Точно она, эта собака, ещё что-то помнила.
Продолжение
Нашли меня дворник Фёдор и какая-то тётка из домкома, когда разбирали профессорский подвал уже после всего. После облавы то есть. Лежал я в углу, за ящиками с банками, и помирал тихонечко. Как собаке и положено.
А записки эти — это я так, для себя царапал. Лапой. Ну, то есть рукой, когда ещё рука была. Карандаш химический всё время в зубах держал, слюни текли, бумага мокла. Но ничего, разобрать можно. Главное — правду написать. А правда она вот какая.
***
Записка первая. О превращении обратном.
Когда профессор Филипп Филиппович и доктор Борменталь меня обратно в собаку переделали — я всё помнил. Всё-всё. И как водку пил, и как на собрание ходил, и как котов душил. Особенно котов помнил. Стыдно было. Так стыдно, что выть хотелось.
Первые дни лежал под столом в приёмной и думал: вот ведь как оно, бывший человек, а теперь опять на четырёх. И никто не знает, что у меня внутри головы — мысли. Человеческие мысли в собачьей черепушке.
Филипп Филиппович заходил, гладил меня по голове и приговаривал:
— Ну вот, Шарик, ну вот. Теперь всё хорошо будет. Теперь ты опять пёс, хороший пёс.
А я смотрел на него и думал: знал бы ты, профессор, что я всё понимаю. Каждое твоё слово. И про гипофиз понимаю, и про евгенику, и про то, что ты боишься. Ох как боишься, что эксперимент твой выплывет наружу.
***
Записка вторая. О Швондере.
Швондер приходил. Раз в неделю, как по расписанию. Садился в кресло, закидывал ногу на ногу и говорил:
— А где же товарищ Шариков, Филипп Филиппович? Куда вы дели сознательного пролетария?
Профессор отвечал:
— Умер. От воспаления лёгких.
— А труп?
— Кремирован.
— А справка о кремации?
— Утеряна.
Швондер щурился, нюхал воздух (я из-под стола на него смотрел, он меня не замечал) и говорил:
— Мы ещё разберёмся, профессор. Советская власть всё выяснит.
И уходил.
А я лежал и думал: выяснит. Обязательно выяснит. Такие, как Швондер, всегда выясняют. Это порода такая — ищейки. Я-то знаю, сам такой был. Нюхом чуял, где неправильное.
***
Записка третья. О Зине и Дарье Петровне.
Зина меня жалела. Тайком от профессора косточки подкидывала, за ухом чесала. И всё приговаривала:
— Шарик, Шарик, бедный ты мой. Что они с тобой сделали, ироды.
А я думал: ироды — это когда из человека собаку. А когда из собаки человека — это как называется? Наверное, тоже ироды. Только в другую сторону.
Дарья Петровна готовила мне краковскую колбасу. Помнила, что я её любил. Ещё когда человеком был — любил. Она резала кружочками, клала в миску и говорила:
— Кушай, Шарик. Кушай, горемычный.
И плакала. Не знаю почему. Может, потому что помнила, как я её на кухне материл, когда Шариковым был. Или потому что жалко ей было — и собаку, и человека, который из собаки получился и обратно собакой стал.
***
Записка четвёртая. О ночных мыслях.
Ночами не спал. Лежал под столом и думал. Мысли были путаные, какие-то наполовину собачьи, наполовину человечьи.
Думал про Клима Чугункина, чей гипофиз мне вставили. Где он теперь, Клим? В аду, наверное. Или нигде. Он же умер, а гипофиз его — во мне. Или уже не во мне? Вырезали же обратно. Значит, выкинули куда-то. Или в банку положили. Много банок у профессора в подвале.
Думал про свою собачью жизнь — до операции. Как по дворам бегал, как помои ел, как дворники меня гоняли. Плохо было. Холодно, голодно, страшно.
А потом — как человеком был. Тепло, сытно, и власть какая-никакая. Начальником очистки стал, шубу носил, мандат в кармане. Только вот... гадко было. Гадко и стыдно. Будто грязь какая-то изнутри лезла, и ничем её не отмоешь.
А теперь? Теперь опять собака. Сытая собака в тёплой квартире. И мысли человечьи в голове. Самый страшный вариант, если подумать.
***
Записка пятая. О том, как всё кончилось.
Облава была в марте. Пришли ночью — Швондер, два милиционера и какой-то в кожаном пальто. ОГПУ, наверное.
Филипп Филиппович вышел в халате, бледный весь.
— Что вам угодно, граждане?
— Обыск, профессор. По делу об исчезновении гражданина Шарикова.
Обыскивали долго. Я забился под кровать в спальне Борменталя, дрожал всем телом. Слышал, как ходят по квартире, как двигают мебель, как кричит Зина.
Потом нашли дневники. Борменталевские дневники, где всё было записано — и про операцию, и про гипофиз, и про Шарикова, и про обратное превращение.
Филиппа Филипповича увели в ту же ночь. Борменталя — на следующий день. Зину и Дарью Петровну выселили. А меня...
Меня никто не искал. Собака и собака. Кому нужна?
Сидел в пустой квартире три дня. Выл. Потом пришли какие-то люди, стали вещи выносить. Я выскочил на лестницу, оттуда — во двор, оттуда — в подвал.
В профессорский подвал. Там и остался.
***
Записка последняя. О том, что будет.
Сижу в подвале, грызу карандаш и думаю: что же будет? С профессором что будет? С Борменталем? Со мной?
Профессора, наверное, расстреляют. Или в лагерь отправят. За эксперименты над людьми. Хотя какие люди — собака была, собакой и осталась. Но Швондер-то этого не знает. Швондер думает, что был Шариков, живой человек, а профессор его убил.
И ведь формально — прав Швондер. Был Шариков. Нету Шарикова. Куда делся? Убили. Нельзя из человека обратно собаку делать. Даже если этот человек — из собаки был.
А я... Я скоро помру. Чувствую. Старый стал, больной. Шерсть клочьями лезет, лапы не слушаются. И голова болит — там, где шрам от операции.
Но пока жив — буду писать. Пусть кто-нибудь найдёт потом. Пусть узнает правду.
Правду про собаку, которая была человеком.
Про человека, который был собакой.
И про профессора, который думал, что можно переделать природу.
Нельзя. Ничего нельзя переделать. Можно только испортить.
Это я теперь точно знаю.
Подпись: Шарик. Бывший Полиграф Полиграфович Шариков. Бывший начальник подотдела очистки. Бывший человек. Навсегда — собака.
***
На этом записки обрываются. Дальнейшая судьба Шарика неизвестна. Профессор Преображенский был арестован и осуждён по статье 58-7 (вредительство). Умер в лагере в 1931 году. Доктор Борменталь расстрелян в 1930-м.
Записки хранились в архиве НКВД до 1991 года. Публикуются впервые.
Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас.
Из какой книги этот отрывок?
Объяснение:
Слова Воланда к Маргарите. Роман писался 12 лет, опубликован в 1967. Фраза — квинтэссенция философии достоинства перед властью.
Человек, уверенный в себе, не нуждается в подтверждениях.
Из какой книги этот отрывок?
Объяснение:
«Понедельник начинается в субботу» (1965) — любимая книга советских учёных. Название отражает идеал: настоящий учёный так увлечён работой, что не замечает выходных. Экранизирована как «Чародеи».
Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Лед тронулся!
Угадайте автора этого отрывка:
Объяснение:
Культовая реплика из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова. Их фирменный приём — превращать речь персонажей в афоризмы. Остап Бендер подарил русскому языку десятки крылатых выражений.
«Мы все приговорены к смерти, только сроки разные.» — так звучит одна из самых пронзительных фраз советской литературы о смысле жизни.
Из какой книги этот отрывок?
Объяснение:
«Раковый корпус» (1968) основан на личном опыте Солженицына: в 1954 году он лечился от рака в Ташкенте. Книга запрещена в СССР и издана за рубежом.
«И немедленно выпил.» Эта короткая фраза повторяется десятки раз на страницах культового произведения, превращаясь в ритм самой жизни героя.
Угадайте автора этого отрывка:
Объяснение:
Поэма «Москва — Петушки» (1970) Венедикта Ерофеева. Рефрен соединяет трагизм с абсурдистским юмором — фирменный стиль русского постмодернизма.
Пять часов утра, удар молотка о рельс — так начинается один из самых значимых дней в советской литературе. Этот звук стал символом целой эпохи. Узнаете ли вы произведение, потрясшее мир?
Мучительное самокопание, дорога из столицы в подмосковный рай — эти строки принадлежат культовому произведению советского андеграунда. Узнаете ли вы эту исповедь?
Небо над степью, равнодушное солнце — и человек внизу. Всего одна фраза, но в ней целая философия донского края. Узнаете ли вы руку мастера, воспевшего казачью землю?
Тридцать лет назад, 28 января 1996 года, в Нью-Йорке остановилось сердце человека, который превратил русский язык в космический корабль. Иосиф Бродский ушёл в 55 лет — возраст, когда большинство поэтов только начинают получать государственные премии за лояльность. Он же успел получить Нобелевскую, быть высланным из СССР как «тунеядец» и стать американским поэтом-лауреатом. И вот что забавно: спустя три десятилетия мы всё ещё спорим — гений он или графоман с хорошим пиаром.
Участок 1180 м² (ИЖС) в зоне повышенной комфортности. Газ, электричество, вода, оптоволокно. В комплекте эксклюзивный проект 3-этажной виллы ~200 м² с бассейном, сауной и террасами. До Калининграда 7 км, до моря 20 км. Окружение особняков, первый от асфальта.
Нашли меня дворник Фёдор и какая-то тётка из домкома, когда разбирали профессорский подвал уже после всего. После облавы то есть. Лежал я в углу, за ящиками с банками, и помирал тихонечко. Как собаке и положено. А записки эти — это я так, для себя царапал. Лапой. Ну, то есть рукой, когда ещё рука была. Карандаш химический всё время в зубах держал, слюни текли, бумага мокла.
Мистический гость Москвы произносит фразу, ставшую афоризмом. Философия силы и достоинства в одном предложении. Угадаете ли вы этот роман?
Лаконичная мудрость из повести, где программист становится волшебником. Институт чародейства и волшебства, говорящая щука и бессмертный Кощей — всё это в одной книге!
Театральное восклицание, ставшее народной поговоркой. За этой фразой — целая эпоха советской литературы и один из самых обаятельных мошенников в мировой прозе.
Пронзительная фраза о смертном приговоре, который получает каждый человек. Больничные стены, тяжёлые раздумья и советская проза, которую не издавали двадцать лет.
Три слова, ставшие культовыми. Эта фраза — манифест целого поколения, символ свободы и иронии. Угадаете ли вы автора, чей минимализм покорил миллионы читателей?
Загрузка комментариев...