Лента контента

Эй!
Площадь —
брусчатая,
каменная,
гудит подо мной
миллионом подошв.
Тротуары — растянутые
жилы рваные,
а у фонарей
железный
грозный
рост.

Я —
один из тысяч,
винтик,
заклепка,
шестерня в часах
городского нутра.
Но во мне —
взрывается
каждая клетка,
как граната,
которой —
давно уж пора!

Город!
Ты —
мой кузнечный молот,
ты —
моя наковальня,
моя руда.
Я тобою
выкован,
обуглен,
расколот,
и в груди гудит
телеграфом
провода.

Слышишь?
Это —
не сердце.
Это — турбина.
Это — пар под крышкой,
готовый взреветь.
Я кричу
в твою
бетонную спину:
дай мне —
либо площадь,
либо смерть!

Дай мне трибуну,
железную,
ржавую,
дай мне —
голос,
чтоб тысячи
оглохли в крик!
Я не стану
шептать
полупраздную,
полусобственную правду
в воротник.

Эй, прохожий!
Ты —
что,
оглох?
ты — слепой?
Видишь:
надо мной
восходит
горящее знамя!
Это — я.
Это — мы.
Это — наш
проливной,
не дождем —
а гневом
пролившийся
пламень.

Площадь —
тесна!
Раздвиньте
кварталы!
Я —
распирающий
грудью
ваш чугунный покой.
Я —
последний поэт
из последней заставы,
встающий
с брусчатки
в небо
ногой.

Фонарь горит у переезда,
и рельсы стынут в полусне.
И кто-то — может быть, невеста —
стоит и машет в стороне.

Туман над насыпью клубится,
и семафор глядит в упор.
Лицо ее — двойник, провидица,
и невозможен разговор.

Я шел сюда. Я знал дорогу.
Я — может быть — ее жених.
Но поезд тронулся. По срокам —
по тем, неведомым, глухим, —

я должен был остаться дома,
не выходить, не приезжать.
А вышло — поле, мгла, солома,
и эта женщина опять.

Кто ты? — спросил я еле слышно,
и ветер выхватил слова.
Она качнулась, словно вишня,
кивнула — будто бы жива.

И в этот миг — гудок протяжный,
и пар клубится по росе.
И я — растерянный, бумажный —
стою на брошенной версте.

Горит фонарь. Темнеют шпалы.
Далекий лес — лиловый, злой.
И — не она. И не бывало.
И только мокрый ветер — мой.

И только в памяти, как клавиш
дрожащий звук, — ее рука.
Ты не уйдешь. Ты не оставишь.
Ты — мой фонарь. Моя тоска.

И снова — рельсы, и томленье,
и семафор глядит в туман.
Какое странное смятенье,
какой непрожитый обман...

А может, все еще начнется,
и я вернусь — и буду ждать,
пока последний поезд тронется
и перестанет уезжать.

И вот уже не плач — а оттепель,
не крик грачей — а тихий гул,
и кто-то форточку наотмашь
открыл — и мартом потянул.

С карнизов — каплет. Звон по жести.
По желобам — взахлеб, взахлеб.
И дворник, сгорбившись от чести,
соленый лед скребет у троп.

Достать бы зонт. Да черт с ним, с зонтом —
пускай прошьет меня насквозь
этот насыщенный озоном,
сырой, разболтанный авось.

И снова — пролетка, гривенник медный,
и кучер, харкнувший в кашне,
и переулок — узкий, бледный,
как подоконник по весне.

Там, за углом, в подъезде гулком,
где штукатурка — словно мел,
я слышал: кто-то с переулка
про Блока шепотом гремел.

А может, мне приснилось это.
А может — мартовский разлив
донес обрывок чьих-то лет,
чужую строчку обронив.

Не разберешь. Да и не надо.
Пусть остается как пришло —
как тень от вербного парада,
как на ладони — тяжело

и невесомо одновременно
первоапрельская листва
(хоть до апреля — три недели,
но ей-то — что? Она — жива).

Жива, как мокрая собака,
как папироса на снегу,
как та невидимая драка
двух воробьев на берегу

растаявшей до дна канавы,
где плавает носок газет —
и нет в нем ни хулы, ни славы,
и правды нет. И лжи — тоже нет.

Есть только этот гул, и звоны,
и плеск, и шорох, и капель,
и небо — серое, как лоно
еще не вылупленных недель.

И если плакать — так о марте.
Писать — о марте, о, о, о —
на промокашке, на конверте,
на чем угодно. Все равно.

Все впишется. Все перельется
из февраля — в его сестру,
и все, что в марте остается, —
дописывать не по перу,

а по руке, по глупой жилке,
по темной венке у виска,
по той непрошенной ухмылке,
с которой смотрит свысока

на нас — поэтов недопетых,
на наши лужи и грачей,
на нашу слякоть, наше лето,
на нашу горечь и качель —

сам март. Бесстыжий, разноглазый,
с капелью в каждом рукаве.
Он нас не выслушал ни разу.
Но мы пишем. И он — живет.

Я раковина без жемчужин,
я дом, где не бывал жилец,
и мне рассвет уже не нужен —
я сам себе и шум, и жнец.

Кто положил меня на отмель,
кто гул вселенной в горло влил?
Я — выпуклая, темная подробность
того, что кто-то говорил

и не договорил. Над крышами
плывет латунная заря,
и воздух — будто кем-то слышанный,
но не дослушанный — горя

невидимым, прозрачным жаром,
стоит, как столп, как тишина
над крымским каменистым шаром,
где вечность каждому дана

по горсти — соли, света, гула.
И я беру свою. Беру.
И ничего не обмануло —
ни море с вечера к утру,

ни птица, павшая на палубу,
ни корабельная труба,
ни ласточка, что в горле плакала,
когда ломалась мне судьба.

О, как тяжел мой легкий короб!
Как узок мой широкий вход!
Я — гул, я — выдох, я — за коробом
еще не сказанных длиннот.

Приблизь меня к губам, прохожий,
дыши в меня — и ты поймешь:
я — речь, на раковину похожая,
и звук во мне — не мой. Чужой.

И оттого — родней и горше,
и оттого — звончей и злей.
Я — пустота. Но ты не больше,
чем шум прилива в горле ей.

И если кто-нибудь однажды
меня поднимет, и к виску
прижмет — он не услышит жажды,
он не услышит и тоску,

а только — медленное, длинное,
как выдох мраморных колонн,
как море, ставшее единственным,
как небо — в которое влюблен

тот, кто его уже не видит.
И это — больше, чем ответ.
И это — то, что не обидит
ни мертвых, ни живых. Ни свет

не обличит, ни мрак не спрячет.
Я — раковина. Я — простой
изгиб, в котором кто-то плачет,
и этот кто-то — голос мой.

Из оригинала Анны Ахматовой «Песня последней встречи»:

«Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.
<...>
Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем.»

* * *

И теперь, если ветер осенний
вдруг качнет обнаженный плетень,
я считаю все те же ступени —
их по-прежнему три. Только тень

стала гуще, и дом опустелый
смотрит черными окнами в сад.
Я на левую руку, несмело,
надеваю перчатку — назад,

как тогда, все перепутав со страху...
Только некому больше шептать
«Умри со мною». И тянет к оврагу,
и нельзя ни вернуть, ни догнать.

Это — после последней той встречи.
Это — память, и ей не перечь.
Догорели бесслезные свечи.
А казалось — им вечно гореть.

Опять над городом — лиловый,
тяжелый, предвечерний дым.
И снова я, к тебе готовый,
стою бездомным и седым.

Фонарь качнется — и качнется
вся улица, как пьяный плот.
И кто-то в сумраке смеется,
и кто-то за руку берет.

Ты обещала. Ты молчала.
Ты проходила, не дыша.
И в снежной мгле берет начало
моя бессонная душа.

В трактире, чадном и угарном,
скрипач выводит свой мотив,
и газ дрожит огнем янтарным,
кого-то к гибели склонив.

А там, за вьюгой, за домами,
за белым кружевом окна —
Ты, недостижная, веками
плывешь, как сон, как тишина.

И я иду. И снег слепою
рукой бросает мне в лицо.
И замыкается с тобою
кольца холодное кольцо.

Здесь время каменеет на весу,
и купол — выдох, пойманный в граните.
Я тяжесть колоннады не несу —
она сама стоит на черной нити

отвеса, что от Бога до земли
протянут вертикально и сурово.
Каменотесы за день возвели
не свод, не храм — продленной мысли слово.

Из воздуха, из выгиба, из «пусть»,
из ласточкина росчерка на своде
рождается тяжелая, как грусть,
и легкая, как зов, — тоска о роде

людском, что строит, зная наперед:
обрушится. И все-таки — возводит.
И камень безымянного не ждет,
но в нем, немом, бессмертие бродит.

Я выйду. Площадь. Иней. Голоса.
И голубь, как пушинка, неуместен.
А там, вверху, незрячие глаза
у статуй — и они древнее песен.

Сад захлебнулся. Хлынуло. Косо
бьет по сирени, по лопухам.
Гром прокатился — и снова с откоса
ливень обрушился по слогам.

Капли — горстями, навзрыд, без оглядки,
в стекла, в жасмин, в водосточную жесть.
Мокрые ветки, как чьи-то догадки,
тычутся в раму: я здесь, я здесь!

Пахнет грозою, размякшей корою,
прелью, крапивой, июльской бедой.
Дом отсырел. И за каждой горою —
новая туча, чреватая мглой.

Свечку задуло сквозняком из сада.
Спичка чиркнула — и не зажглась.
В мокрой листве, в перепутанных кадрах
лета — дрожит наша поздняя связь.

Это пройдет. Это к завтраму схлынет.
Высохнут лужи. И солнце взойдет.
Но в эту минуту — ничто не остынет:
ни сад, ни ладонь, ни беспамятный год.

Слушай, как небо полощет рубаху
сада, и ведрами хлещет в окно.
Все, что мы прятали, — выдано, к праху,
вымокло, выболтано, прощено.

Ты сказал мне: «Прощай» — и не понял,
что прощаются только навек.
Я стояла. Часы на ладони
отмеряли последний наш век.

В коридоре — пальто и перчатки,
чей-то зонт, позабытый в углу.
Все как прежде. И только лопатки
сводит холодом. Стыну. Молчу.

Хорошо, что ты не оглянулся.
Хорошо, что не видел лица.
Чай остыл. Самовар захлебнулся.
За окном — ни конца, ни крыльца.

Я не плачу — мне не о чем плакать.
Я смотрю, как на белую дверь
оседает осенняя слякоть.
Ты ушел. Это значит — теперь

буду помнить и голос, и плечи,
и что ты, уходя, не солгал.
Это меньше всего человечье —
так уйти. Но и ты ведь устал.

Дверь не заперта. Скрипнет — и стихнет.
По ступеням — шаги в пустоту.
Если кто-то когда-то окликнет —
я на голос уже не приду.