Лента контента

В Осаке дождь в сезон цую идет каждый день — июнь, июль, начало августа. Не сильный, не как тайфун, а мелкий, нудный, серый. Он сочится с неба, и асфальт в районе Тэннодзи становится зеркалом — отражает фонари, неоновые иероглифы рамэн-лавок, красные огоньки автоматов с напитками.

Я живу в Тэннодзи-ку, недалеко от храма Ситэннодзи. Это старая часть Осаки, не туристическая. Узкие улочки, низкие дома с черепичными крышами, маленькие дворики, где стоят горшки с азалиями. На углу моего переулка — киоск Хирано-сан, где двадцать лет покупаю сигареты Mild Seven и онигири с лососем. Хирано-сан старый, у него на руке татуировка, выцветшая, — карп. Он не любит, когда спрашивают.

Я работаю в архиве. Точнее — в архиве полицейского управления префектуры Осака. Я разбираю старые дела. Те, что закрыты, заархивированы, лежат в подвальном хранилище на улице Авадзи. Моя работа — оцифровывать. Сканировать документы, переводить в PDF, заносить в базу.

Скучно? Не очень.

Профдеформация у архивиста другая, чем у патологоанатома. Мы видим не тела. Мы видим бумаги. Протоколы допросов, заключения экспертов, фотографии вещдоков. И мы привыкаем к этому, как пекарь привыкает к запаху муки. Я могу за чаем рассказать жене, как именно эксперт описывает следы крови на ткани. Жена больше не садится со мной чай пить. Это нормально. Мы давно так живем.

Я люблю свою работу. У нас в подвале тихо, лампы жужжат, и пахнет старой бумагой и пылью. Я приношу с собой термос с холодным мугитя — ячменный чай, мать всегда так делала летом, я привык. У меня на столе стоит маленькая фигурка манэки-нэко, кошка с поднятой лапой, белая, с красным ошейником. Я купил ее на ярмарке в храме Тэнмангу пятнадцать лет назад. Кошка стоит, машет лапой на солнечной батарейке. Когда лампы выключают на ночь, она замирает.

В прошлом месяце мне передали дело из восемьдесят девятого года. Закрытое. Виновный установлен, осужден, давно мертв. Просто оцифровать и заархивировать.

Дело о видеокассетах.

В конце восьмидесятых в Канто и Тюбу произошла серия исчезновений детей. Маленьких девочек, от четырех до семи лет. Их находили потом — не буду описывать. Виновного взяли в восемьдесят девятом. Он жил с родителями, в его комнате нашли тысячи видеокассет — он записывал аниме, фильмы ужасов. И еще кое-что.

Я знал об этом деле. У нас все знают. Его прозвали 'отаку-убийцей', журналисты писали об этом годами.

Но в Осаке у нас осело только периферийное дело — одну из жертв нашли на территории нашей префектуры, поэтому копии материалов хранились у нас. Маленькая папка. Десяток фотографий. Протокол.

И — кассета.

Не та, которую он записал. Другая. Найденная в его комнате, но не относящаяся к делу. Случайная, какая-то посторонняя запись. Ее приобщили к делу как вещдок, потом, когда установили, что она не связана с преступлениями, ее собирались уничтожить — но не уничтожили. Так и осталась лежать.

Я нашел ее в коробке. VHS. Этикетка пожелтевшая, надпись чернилами, иероглифы выцвели. Я разобрал только три знака: 雨の夜 — 'Дождливая ночь'.

Мне стало интересно.

У меня дома есть видеомагнитофон. Я держу его для старых записей моего отца — он любил снимать на VHS-C, и у меня хранятся кассеты с его съемок. Отец давно умер. Я иногда пересматриваю.

Я взял кассету домой. Знаю, что нельзя. Но кассета была списана на уничтожение — формально она уже не существует.

Дома, после ужина (рамэн из лавки на углу, я его люблю за то, что бульон тонкоцу варят шестнадцать часов), я вставил кассету.

Помехи. Шум. Потом — изображение. Комната, татами, окно. За окном — дождь. Снимали на любительскую камеру, штатив, фиксированный план. Никого нет.

Я смотрел минут десять. Никого. Только окно, дождь, тишина, шум пленки.

Потом — звук. Музыка. Откуда-то из глубины записи, как будто за стенкой кто-то включил магнитофон. Русская песня. Я узнал, потому что у меня в институте была одна девушка, Аяко, она увлекалась русским роком, ставила мне слушать. Это был Наутилус Помпилиус. 'Я хочу быть с тобой'.

Я смотрел в эти лица
И не мог им простить
Того, что у них нет тебя
И они могут жить...

Я сидел и слушал. На записи. В комнате с татами. Где никого не было.

А потом в кадр вошел человек. Спиной к камере. Худой, в темной кофте. Он сел на татами, спиной к камере, и сидел. Минут двадцать. Не шевелясь.

Я хотел выключить. Но не мог.

В какой-то момент он повернул голову. Чуть-чуть. И я увидел его профиль.

Я знал этот профиль. Я видел его фотографии в деле. Это был он. Убийца.

Но это была не его комната, не его дом — мы знаем, как выглядела его комната, она задокументирована. Это было где-то еще.

И кассета снята до его ареста. Незадолго до.

И музыка — наша, русская. В японском доме, в восьмидесятых, на фоне дождя. Бессмысленно, странно, нелепо.

Запись оборвалась. Помехи. Конец.

Я вернул кассету утром. Положил в коробку. Никому не сказал.

Ночью пошел дождь. Я не мог спать. Открыл окно. Слушал.

И мне показалось, что где-то в соседнем квартале, в одной из этих низких черепичных крыш, в одной из узких уличек Тэннодзи, играет та же песня.

'Я хочу быть с тобой...'

Манэки-нэко на моей полке машет лапой.

Хотя солнца нет.

Хотя солнца нет уже три часа как.

Вроцлав зимой пахнет углем и мокрым камнем. На Рынке, где немецкие дома стоят, как старые зубы — кривые, но крепкие, — снег ложится на черепицу и не тает до самого марта. Я работаю в Оссолинеуме, в подвальном крыле, где хранят то, что в каталог так и не попало. Бумаги до сорок пятого года. Германские. С готическим шрифтом и запахом, который ни с чем не спутаешь — клей, мышиный помет и табак столетней давности.

Каждый день одно и то же. В семь утра я выхожу из квартиры на Костюшки, сворачиваю в проулок мимо булочной пани Гражины (она открывает в шесть, и оттуда тянет дрожжами так, что становится почти больно), пересекаю Свидницкую и через Сольный Рынок выхожу к библиотеке. Зимой это минут двадцать. Летом — пятнадцать, если не задерживаться у фонтанчика с гномами на Свидницкой. Их во Вроцлаве шестьсот штук, маленьких бронзовых паршивцев, и я знаю каждого в лицо.

Я пью кофе с цикорием. Не потому, что люблю — потому, что бабушка моя пила такой, на кухне в Легнице, в фарфоровой чашке с отколотым краем. Запах для меня — это запах безопасности. Странная штука: я двадцать лет копаюсь в бумагах, оставшихся от людей, которые умерли страшной смертью, и при этом мне нужен запах цикория, чтобы не дрогнула рука.

Профдеформация.

Коллеги в шутку зовут меня Trupojad — трупоед. Это потому, что я обедаю прямо за рабочим столом, среди папок, и могу спокойно есть колбасу, читая опись имущества человека, которого нашли в собственной мансарде через полгода после смерти. Жена моя, Аня, такого не понимает. Когда я однажды за ужином сказал, что в Бреслау между девятнадцатым и двадцать четвертым годом мыло варили из всякой дряни, она положила вилку и ушла в спальню. С тех пор я держу разговоры о работе при себе.

Итак — тетрадь номер сорок два.

Ее привезли с чердака дома в Зембице. Это городок в шестидесяти километрах от Вроцлава, бывший Мюнстерберг. До сорок пятого там жили немцы; после — переселенцы из-под Львова. Кто-то затеял ремонт, разобрал слуховое окно, нашел коробку. В коробке — сорок две тетради, перевязанные шпагатом. Сорок одну каталогизировали еще в семидесятых — счета бакалейной лавки, ничего интересного, расход муки, сахар, керосин. А сорок вторую почему-то отложили. Я нашел ее в дальней секции, между описью протестантского кладбища и переплетом, в котором не хватало половины страниц.

Обложка — серый картон, угол прогрызен.

Я открыл.

Первые страницы — те же бакалейные записи. Дата: январь девятнадцатого. Мука пшеничная — двенадцать марок. Соль — три. Керосин — восемь. Сало свиное — отсутствует на складе. Дальше все мельче, мельче, почерк сжимается, как будто хозяин старался уместить больше на одной странице. Бумага дорожала, я знаю. После войны Силезия голодала так, что на рынке в Бреслау торговали кошками — это есть в архивах магистрата, я сам читал.

На двенадцатой странице запись поменялась.

Не сразу — мягко, исподволь. Сначала просто другие сокращения. "Sch." вместо "Schwein". Потом — "R." с пометкой массы в килограммах. Цена — необычно низкая. Покупатели — без имен, только инициалы. Я подумал — контрабанда. Мало ли. В двадцатом году в Силезии чем только не торговали.

И все-таки.

Я налил себе еще цикория. Чашка остыла, пока я листал. Впрочем, она и горячей была дрянная — выщербленная по краю, как бабушкина, но не та. Подделка под память.

В архиве было тихо. Так тихо, как умеет быть только в подвале старой библиотеки в три часа ночи, когда весь Вроцлав уже спит, и только трамвай номер семь иногда проходит по Свидницкой, и от его звука с потолка сыплется труха. Я работаю по ночам с октября — попросился сам, доплата хорошая, и Аня меньше видит, как я разговариваю во сне.

Повернувшись к настольной лампе, я раскрыл страницу шире.

На полях карандашом — мелким, почти прозрачным — было приписано слово. По-немецки. "Hausgemacht". Домашнее.

Я закрыл тетрадь.

Потом снова открыл.

В ту ночь я работал до пяти утра. Выписал всех "R." по датам. Сравнил с числами. Сходил наверх, в общий зал, достал подшивку местной газеты "Münsterberger Zeitung" за двадцатые годы — у нас она есть на микрофишах, и аппарат в углу зала, тот, что вечно жужжит и пахнет нагретой пылью. Я искал не убийства. Я искал пропавших.

И нашел. Четырнадцать заметок за пять лет. Все — короткие, на третьей-четвертой полосе, обычно среди объявлений о продаже мебели. "Не вернулся домой". "Ушел искать работу и пропал". "Просят сообщить родственников". Бродяги. Поденщики. Безработные, которых в те годы по Силезии шаталось столько, что никто и не считал. Толстый бакалейщик с улицы Хальмштрассе — добрый, говорят, был человек — иногда нанимал их таскать мешки. Кормил супом. Помогал. О нем и в газете писали — про щедрость. Про то, как угощал детей конфетами на ярмарке.

А тетрадь номер сорок два считала килограммы.

Я закрыл папку. Поставил на полку. Пошел наверх — покурить во двор, к колоннаде, где обычно сидит библиотечный кот, серый, с надорванным ухом. Я зову его Каспар. Я приношу ему остатки бутерброда; он ждет. Зимой он спит на батарее в курилке, и от него пахнет старой книгой и немного — паленой шерстью.

В ту ночь Каспара не было.

Я стоял на снегу, курил, смотрел на двор. Луна была странного цвета — желтая, как нагар на пальцах у курильщика. Из соседнего корпуса доносилась музыка — у охранника всегда играло радио, тихонько, чтобы начальство не слышало. Я подошел ближе. Это было "Кукушка", в каком-то новом исполнении, не Земфира, не оригинал — какая-то девочка пела, чисто и тонко:

"Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?
Звездой..."

Я слушал и думал — а ведь хороший вопрос. Камнем или звездой. Тот, кто торговал с улицы Хальмштрассе, выбрал, видимо, камень. Спрятался в чердаке, в коробке, в почерке, который сжимается так, что без лупы не разобрать.

Каспар появился из-за угла. Шел медленно, осторожно, прижимая уши. Сел напротив меня, в трех метрах. Смотрел.

Не на меня.

За меня. В окно подвала.

Я обернулся. Окно подвального крыла было темным — я ведь выключил лампу, уходя. Черный прямоугольник в свете луны. И все-таки мне показалось — на секунду, на полсекунды, — что там, за стеклом, кто-то стоит. Высокий. Полный. С круглыми очками, в которых отразился желтый свет луны.

Я моргнул. Никого.

Каспар не подходил.

Я вернулся в подвал. Включил лампу. Тетрадь лежала там же, где я ее оставил — на углу стола, обложкой вниз. Я не помнил, чтобы клал ее обложкой вниз. Я вообще стараюсь так не делать; это плохо для переплета.

На последней странице, на которую я не смотрел — я просто ее не дошел, — карандашом, тем же мелким почерком, было приписано:

"Lieber Leser, danke für die Aufmerksamkeit."

Дорогой читатель, благодарю за внимание.

Дата — двенадцатое декабря двадцать четвертого года. За двенадцать дней до того, как полиция пришла в дом на Хальмштрассе, и хозяин — добрый, толстый бакалейщик, которого все звали "папа", — повесился в камере на собственных подтяжках, не дожив до суда.

Я сидел и смотрел на эту строчку очень долго. Минут пять. Или десять. Или три — кто считал. Радио наверху уже не играло; охранник, видимо, ушел на обход. Тишина была такая, что я слышал, как в трубе отопления течет вода.

Потом я закрыл тетрадь.

Завязал шпагат.

Положил обратно в коробку.

И пошел домой — пешком, через Свидницкую, мимо булочной пани Гражины (она еще не открылась, было полпятого), мимо гномов, мимо аптеки на углу Костюшки. Снег шел ровно, без ветра. На Рынке часы пробили пять.

С тех пор я тетрадь сорок два не открывал.

Она стоит на полке, в дальней секции, между описью кладбища и переплетом без половины страниц. Я знаю, где она. Я хожу мимо каждую ночь. Иногда — особенно в феврале, когда в подвале становится по-настоящему холодно и батареи начинают петь, — мне кажется, что коробка чуть-чуть стоит не так, как я ее оставил. На полсантиметра левее. На миллиметр вперед.

Возможно, мне кажется.

Каспар по-прежнему не подходит к окну подвала. Сидит в курилке, на батарее, и смотрит мимо меня — туда, в темноту коридора, где висит лампочка на длинном шнуре и качается от сквозняка.

Хотя сквозняка вроде бы быть не должно.

Вчера в зал спустилась новенькая практикантка. Спросила: "А что в коробке у дальней стены? Я хотела начать опись".

Я сказал: "Не надо. Там бакалейные счета. Скучно".

Она кивнула, развернулась. Уже у двери остановилась.

— Странно, — сказала она. — Мне показалось, оттуда пахнет супом.

Я ничего не ответил.

Цикорий в моей чашке остыл, как обычно. И, как обычно, я его допил.

В Бергене зимой темнеет в три. Не плавно, не как везде — а резко, будто кто-то рукой накрывает витрину. Только что был сизый дневной свет над Бриггеном, его деревянные дома цвета засохшей крови еще горели по карнизам — и вдруг уже ничего, только желтые окна, черный фьорд и фонари, которые качаются на ветру с моря.

Я это люблю. Странно говорить, но люблю.

Меня зовут Эйнар. Сорок один год, разведен, живу один в квартире на Нюгордсгатен, окна на холм, где зимой ничего не растет, кроме мха и обиды. Работаю в звуковом архиве при университете — реставрирую старые записи. Магнитная пленка, восковые валики, ацетатные диски. Все то, что отслужило век и теперь хрустит на катушках, как осенние листья.

Профессия тихая. Слишком тихая, говорит мой бывший терапевт. Но он не понимает: когда работаешь со звуком, тишины не существует. Пленка всегда что-то говорит — даже пустая, нерезанная, выдыхает свой ровный белый шум, как спящий человек.

Кофе пью без молока, с коричневым сахаром — два кусочка. Раньше пил с молоком, но молоко прокисает в холодильнике подвала, а ходить наверх лень. Сэндвичи беру в кафешке на углу Маркен — у Бьорна. Бьорн делает их с лососем, укропом и каким-то странным белым соусом, рецепт которого он мне не скажет даже под угрозой расстрела. Я их ем за столом, на котором лежат катушки с записями людей, которых давно нет. Профессиональная деформация: я привык, что мертвые говорят громче живых.

Подвал у нас на Сюдснесплассен, в здании бывшей радиостанции. Низкие потолки, флуоресцентные лампы, которые гудят на сорока герцах — я этот гул слышу даже во сне. Стеллажи до потолка. Коробки, коробки, коробки. На каждой — номер, дата, штамп. Запах ацетата, пыли и — да, чего-то еще. Чего-то, что въелось в стены за полвека и не уйдет, даже если стены снести.

В среду мне привезли коробку из старого полицейского архива. Семь катушек, маркировка от ноября семидесятого. Сверху ярлык: «Исдален, материалы по делу №…» — номер замазан, не разобрать. Я знал, какое это дело. Тут все знают.

Женщина в долине Исдален. Ее нашли среди камней, обгоревшую, без лица. Без документов. Без имени. С двенадцатью таблетками снотворного в желудке и часами, остановившимися в неизвестный момент. Говорила на семи языках. Носила парики. Записывалась в отелях под разными фамилиями — Женевьева, Клаудия, Алексия — все вымышленные. Полиция полвека ищет, кто она. Не нашла.

Я не люблю это дело. Я его боюсь. И не потому, что страшно — а потому, что оно как незакрытая дверь в коридоре: вроде ничего, но сквозит.

Коробку я отложил на пятницу. В пятницу никто в подвал не спустится — все уезжают на хюгге, в свои хижины у воды. Можно работать без оглядки.

Катушки оказались в плохом состоянии. Пленка хрустит, оксидный слой осыпается. Я аккуратно протер головки, выставил скорость девятнадцать сантиметров в секунду и поставил первую.

Тишина. Потом голос — мужской, норвежский, протокольный. Дата, время, имена офицеров. Шуршание бумаг. Кто-то кашлянул. Кто-то сказал по-английски: «She had no fingerprints. They were sanded off». Стоп. Дальше — снова норвежский, монотонный, как чтение Библии в воскресной школе.

Вторая катушка — то же самое. Допрос горничной из отеля «Розенкранц». Третья — техническая запись с осмотра места. Четвертая, пятая — переговоры с Интерполом, плохое качество, помехи.

Шестую я слушать не стал.

Не спрашивайте почему. Я не суеверный. Я ученый — насколько может быть ученым человек, копающийся в ушах у мертвых. Но шестая катушка была тяжелее остальных. Физически тяжелее. Я взвесил ее на ладони — и положил обратно в коробку. Сказал себе: завтра. Сегодня устал.

Седьмая включилась сама.

Я это понял не сразу. Я работал с другой пленкой — нейтральной, ни к чему не относящейся, заказ от музыкального факультета. И вдруг услышал в наушниках женский голос. Тихий. Низкий. Поет.

Я снял наушники. Голос не прекратился — он шел из колонок монитора. На катушечнике крутилась седьмая бобина. Я ее не ставил. Я к ней не прикасался.

Женщина пела по-русски. Я русский почти не знаю — учил в школе три года, забыл все, кроме «спасибо» и «пожалуйста». Но эти строки я узнал. Их полстраны знает.

«Я смотрел в эти лица, и не мог им простить
Того, что у них нет тебя, и они могут жить…»

Наутилус Помпилиус. Я ставил эту пластинку в восемьдесят девятом, когда учился по обмену в Ленинграде. Я ее любил. Я ее ненавидел. Я ее похоронил вместе с той девушкой, которую звали Лена и которая исчезла из моей жизни как туман с фьорда — без следа, без объяснений, без последнего слова.

Катушка крутилась. Голос пел дальше:

«Я хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой…»

Лампа на потолке мигнула. Один раз. Лениво, как глаз спросонья.

Я подошел к катушечнику. Снял пленку с правой бобины — она была пуста. То есть катушка крутилась, головки работали — а пленки на ней не было. Звук шел из ниоткуда.

Или из всего сразу.

Я выключил питание. Голос продолжал петь — теперь уже не из колонок, а откуда-то из-за стеллажей, со стороны коробок с записями шестидесятых. Слабее. Будто удаляется. Будто зовет за собой.

Я должен был уйти. Я мужчина сорока одного года, я разведен, я не верю в потустороннее, у меня высшее образование и кардиостимулятор после инфаркта в тридцать восемь. Я не должен был идти на голос.

Я пошел.

За последним стеллажом — глухая стена. Бетон, серый, в потеках. И на бетоне — пятно. Темное, неровное, размером с человека. Я работаю в этом подвале одиннадцать лет. Этого пятна тут не было.

Голос смолк.

В тишине я услышал — отчетливо, в полуметре от уха — женский шепот по-английски: «Don't look for me».

Я обернулся. Никого. Лампа гудела на своих сорока герцах. Катушечник стоял мертвый. На столе остывал кофе.

Домой я шел пешком. Через Маркен, через Брюгген, через мост. Фонари качались. Снег пошел — мокрый, бергенский, который не лежит, а сразу тает на плечах. На углу Нюгордсгатен меня обогнала женщина в темном пальто. Я не видел ее лица — только затылок, темные волосы, парик; челка ровная, как нарисованная. Она шла быстро. Свернула в подъезд напротив моего дома. В подъезд, в котором, я знал точно, уже три года никто не живет — дом расселен, ждет сноса.

Я постоял. Закурил — впервые за восемь лет. Сигарета была горькая, отсыревшая, дрянь. Впрочем, любая сигарета — дрянь, я и тогда это знал, и сейчас.

Дома я выпил. Налил аквавит — тминный, теплый от батареи. Сел у окна. Включил ноутбук. Полез в сеть — искать тот альбом, ту песню. Хотел убедиться, что мне не послышалось.

Песня была. Альбом «Разлука», восемьдесят шестой год. Все слова — те самые. Никаких изменений.

Но в комментариях под клипом я увидел один — на русском, переведенном гугл-транслейтом на норвежский. Кто-то писал: «Эту песню крутила моя бабушка осенью семьдесят первого, когда уехала в Норвегию и не вернулась. Если кто-то знает, что с ней — напишите».

Комментарий был оставлен неделю назад.

Я закрыл ноутбук. Подошел к окну.

В подъезде напротив, на третьем этаже, в окне расселенной квартиры — горел свет. Желтый, ровный, домашний. И в окне стояла женщина. Без лица — только силуэт, челка, темное пальто.

Она подняла руку.

И помахала мне.

Как знакомому.

Катушку номер шесть я так и не послушал. Она лежит у меня в подвале, в коробке, на третьей полке слева. Иногда, когда я работаю поздно, мне кажется, что она тихо гудит. Не звук — вибрация. Будто кто-то внутри пленки дышит и ждет, когда я наконец нажму кнопку.

Я не нажму.

Но завтра пятница. И, возможно, она нажмет сама.

В Триесте зимой ветер бора пробирает до костей. Местные говорят: «Oggi tira» — «сегодня дует» — и больше ничего; одного этого глагола достаточно, чтобы запереть ставни, поставить чайник и не выходить до утра. Я живу здесь двадцать восемь лет. Приехал в девяносто седьмом, из Питера, с одним чемоданом и липовым приглашением от двоюродного дяди, которого никогда не существовало. Прижился.

Работаю в Biblioteca Civica, в отделе морских архивов. Это маленькая комната под самой крышей, окно выходит на Канале Гранде — не венецианский, наш, поменьше, с лодками рыбаков и одной заброшенной баржей, которую никто не убирает с восьмидесятых. Моя работа — старые судовые журналы, шифрованные депеши австро-венгерского флота, переписка купцов с Леванта. Цифры, буквы, простые подстановки. Когда-то я писал диссертацию про криптографию Габсбургов. Теперь просто разбираю.

Каждое утро — один и тот же маршрут. С Виа делла Мадонна дель Маре, где я снимаю две комнаты у синьоры Ванды (ей восемьдесят шесть, она глухая, и это меня устраивает), вниз по узкой лестнице, мимо облупившейся фрески с Богоматерью, у которой кто-то еще в шестидесятых выцарапал глаз. Потом — на Пьяцца Венеция, где старик Энцо открывает свой бар в шесть утра. У Энцо я беру капучино и одну bombolone с заварным кремом. Всегда. Тридцать лет — одно и то же. Энцо даже не спрашивает.

Дальше — через Понте Россо, мимо канала, где на ступенях сидят чайки и переругиваются с голубями, потом мимо собора Сант-Антонио, и направо, в библиотечный дворик, где растет одна замученная пиния и стоит сломанная скамейка. На этой скамейке я ем свою bombolone. Зимой — стоя, потому что доска ледяная и присесть нельзя.

В библиотеке тепло. Пахнет старой бумагой, мастикой и немного — нафталином, хотя моли тут не водится уже лет сорок. Я снимаю пальто, наливаю себе еще кофе из термоса (Энцо дал привычку — два капучино в день, иначе руки трясутся), включаю настольную лампу с зеленым абажуром и сажусь.

Это было в среду.

В среду, восемнадцатого февраля, я вернулся домой в семь вечера и нашел в ящике конверт. Без марки. Без адреса. Только моя фамилия — печатными буквами, синими чернилами. И внутри — листок в клетку, вырванный из школьной тетради. На листке — четыре строки цифр.

14-15-25-30. 7-8-13. 22-19. 4-4-4.

Я постоял в подъезде минуту. Может, две. Подумал — шутка. Кто-то из коллег решил подкинуть задачку. У нас в архиве иногда так балуются — старый Маурицио, например, любит подсовывать мне фрагменты чьих-то любовных писем и смотреть, как я полчаса вожусь с простой моноалфавитной подстановкой.

Но это была не подстановка.

Я поднялся к себе. Поставил чайник. Заварил черный — у меня всегда черный, грузинский, мне присылает раз в полгода кузина из Кутаиси, — и сел разбирать.

Первая мысль: координаты. Не подошло.

Вторая мысль: даты. Тоже мимо.

Третья — и тут у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке, — это могла быть отсылка к книге. Книжный шифр. Когда числа указывают на страницу, строку и слово в конкретном тексте, известном только отправителю и получателю.

Но к какой книге?

Я лег спать в час ночи. Уснул только под утро. Снилось мне что-то про воду и про то, как кто-то стучит снизу по днищу лодки. Глухо. Размеренно.

В четверг пришло второе письмо.

Точно такой же конверт. Точно такие же синие чернила. Внутри — снова цифры, но больше. Восемь строк. И в конце — маленький рисунок. Окружность, перечеркнутая крестом. С засечками на концах.

Я знаю этот символ. Любой, кто хоть раз листал материалы по нераскрытым делам двадцатого века, знает этот символ. Его рисовал один человек. В Северной Калифорнии. В конце шестидесятых. Он подписывал им свои письма в редакции газет. Письма с шифрами, которые так до конца и не разгадали. Его так и не нашли.

Я сел на пол прямо в прихожей. Сидел долго. Потом встал, налил себе коньяку (Vecchia Romagna, дешевый, я держу его для гостей, которых у меня не бывает), выпил залпом и сказал вслух, по-русски:

— Совпадение.

Голос прозвучал глупо. В пустой квартире голос всегда звучит глупо.

В пятницу — третье письмо. В субботу — четвертое.

К воскресенью у меня на столе лежало шесть листков, и я уже понимал: цифры — это книжный шифр, и книга — у меня есть. Это «Аркадия» Саннадзаро, издание тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года, Венеция. У меня этот том стоит на полке третий слева, я его купил у букиниста на Виа Сан-Никколо лет десять назад, за пятнадцать евро, и с тех пор он просто стоит. Я его ни разу не открывал.

Никто, кроме меня, не знал, что у меня есть эта книга. Никто.

Я проверил. Цифры действительно складывались в слова. Итальянские. Очень простые.

Первое сообщение: «Здравствуй. Я давно за тобой смотрю».

Второе: «Энцо кладет тебе крем сверху. Я люблю крем сверху».

Третье: «Синьора Ванда оставляет дверь открытой. Это неосторожно».

Четвертое — я не буду писать. Не хочу.

Пятое было про мою сестру в Питере. Откуда он знает про мою сестру.

Шестое было пустое. То есть — там были цифры, и они складывались в одно слово.

«Скоро».

Я позвонил в полицию. Carabinieri прислали молодого парня, лет двадцати пяти, с прыщами и усталым лицом. Он посмотрел на конверты, на цифры, на мою книжку. Спросил, не пью ли я. Спросил, не было ли у меня в роду психических заболеваний. Записал что-то в блокнот. Сказал, что свяжется. Не связался.

С тех пор прошло три недели.

Письма перестали приходить. Я почти обрадовался. Почти.

Но вчера, во вторник, я вернулся домой и обнаружил, что моя «Аркадия» стоит на полке корешком внутрь. Я никогда так не ставлю книги. Никогда. Я всю жизнь — корешком наружу, как нормальные люди.

Я снял ее с полки. Внутри, между страницами тридцать четвертой и тридцать пятой, лежала закладка. Бумажная. Свежая.

Это был трамвайный билет. Триестский, наш, оранжевый. С сегодняшней датой. Прокомпостированный в шесть утра — то есть тогда, когда я как раз пил у Энцо свой капучино.

Я стою сейчас на кухне. На улице бора, ставни хлопают, и где-то под окном надрывается машина — не может завестись. В наушниках у меня играет Цой — старая запись, еще с кассеты, которую я переписал на телефон лет пять назад.

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?»

Я смотрю на дверь. Дверь заперта. Я проверял три раза.

Но синьора Ванда внизу — она глухая. Она правда оставляет дверь открытой. Он прав был, тот, кто писал. Это неосторожно.

Я слышу шаги на лестнице.

Может, это сосед с третьего этажа. У него собака, он ее выгуливает поздно.

Может.

Шаги останавливаются на моей площадке.

Тишина.

Долгая.

Потом — легкий стук в дверь. Один раз. Очень вежливый.

И из-под двери, медленно, как язык, выползает белый конверт.

Без марки.

Без адреса.

Только моя фамилия — печатными буквами.

Синими чернилами.

Денис двенадцать лет копался в чужих воспоминаниях.

Не в чужих головах — в чужих пленках. Восьмимиллиметровка, шестнадцатимиллиметровка, «Свема», «Тасма», немецкая «Орво» — у него в студии на Партизанской пахло уксусом, как на старой пленочной базе. Ацетатный синдром, говорил он клиентам, пожимая плечами. Пленка умирает. Пленка пахнет. Пленка превращается в труху, и если вы ее не оцифруете, то потеряете не только бабушкину свадьбу, но и саму бабушку — ее больше нигде не будет.

Клиенты кивали. Платили. Уходили с флешками, на которых лежали покойники.

Его это давно не трогало. Профессия такая.

Студия — две комнаты на втором этаже над магазином сантехники. Окно во двор. Во дворе — клен, помойка, старая голубятня, в которой никто уже не живет. Зимой Омск замирает в минус тридцать, и клен стоит черный, как обугленная спичка. Денис любил эту картину. Один из тех видов, которые нельзя снять — снимешь, а получится открытка.

Дома у него — кот Ленин. Рыжий, с подранным ухом. Назвал так потому что слушал Летова, а Летова надо было чтить хоть как-то. Хоть в коте. Летов был омский. Летов был свой. Летов лежал на Старо-Восточном кладбище, в восьмой версте, и Денис ходил туда раз в год, в феврале, в его день рождения. Стоял минут десять. Уходил.

Цикорий с молоком. Только так. Кофе он не любил — мать всю жизнь пила цикорий, экономила, и теперь любой нормальный кофе казался ему дорогим самозванцем. Сын учительницы биологии, Денис.

Так вот. Бобины.

В пятницу, в начале декабря, в студию пришел мужик. Высокий, в черной кожанке поверх свитера — для Омска в декабре это идиотизм, в кожанке только дезертир из дурдома гуляет. Лет ему было от сорока пяти до шестидесяти, не разберешь. Лицо такое — обветренное, без особых примет, как асфальт. Принес картонную коробку из-под конфет «Птичье молоко», советскую еще, мятую.

— Оцифровать. Восьмерка. Двенадцать бобин.

— Откуда пленки?

— Гараж. Снос на Старой Московке. Покойник родственник.

Денис кивнул. Ему было все равно, откуда. Главное — целы ли. Открыл коробку. Бобины лежали ровно, без подписей. Это уже странно: люди подписывают. Год, праздник, имя ребенка. Голые бобины — это или очень ленивый хозяин, или очень аккуратный.

— Дам цену. Завтра скажу.

— Сегодня. Аванс.

Мужик положил на стол шесть тысяч. Пятитысячная и тысяча. Без сдачи.

— Заберу через две недели.

— Имя оставите?

— Оставлю.

Он не оставил. Дверь закрылась, на бумажке для имени осталась пустая строчка. Только в самом низу, мелко — десять цифр. Номер.

Денис посмотрел на коробку. Вздохнул. Включил чайник.

Цикорий. Молоко. Тишина.

И эта коробка.

С первой бобиной все было обычно. Школа, советская, лет восьмидесятых. Линейка, мальчики и девочки в форме, флаг, духовой оркестр фальшивит. Это был не их выпуск — оператор снимал чужой класс, второй ряд, три мальчика. Долго. Минут пять только этих троих. Денис прокрутил, отметил себе: фокус странный, оператор не родитель — родитель снимает своего, а тут будто документалист.

Вторая бобина. Турбаза. Лес — то ли ставрополье, то ли южнее, не определишь, но точно не Сибирь. Те же три мальчика, плюс еще двое. Костер. Гитара. Инструктор — мужчина лет тридцати пяти, аккуратная бородка, очки в тонкой оправе. Улыбается. Денис, как профессионал, оценил кадр: оператор и инструктор — один человек, штатив на дереве, режим автосъемки. Это чувствуется по композиции.

Третья. Четвертая. Походы. Мальчики поют. Мальчики моются в реке. Мальчики спят в палатке. Камера задерживается. Камера задерживается слишком долго.

У Дениса в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Он закурил у окна. На улице мел снег — мелкий, противный, такой, который не падает, а стоит в воздухе и колется. Из проходного двора кто-то вышел — мужик в черной кожанке, тот самый. Постоял, посмотрел на окно. Денис отступил вглубь комнаты. Когда снова выглянул — никого.

Совпадение. Двор проходной. Тут все ходят.

Шестая бобина была другой.

Помещение. Деревянные стены, мачтовая сосна, бревенчатая изба или баня. Один мальчик. Тот, второй, со школьной линейки. Он сидит на табурете. Руки за спиной. Не связаны — он сам так держит, видно по плечам. Лицо спокойное, даже сонное. Мальчик смотрит мимо камеры, на кого-то слева, и кивает — будто его о чем-то спрашивают и он соглашается. Звука нет, пленка немая, восьмерка немая всегда. Денис смотрел минуты три. Мальчик ни разу не повернулся к камере. Будто его уже нет — будто он где-то в другом месте, а тело осталось.

Кадр обрывается. Черный экран. Конец бобины.

Денис вытащил кассету из аппарата. Руки тряслись — ну не то чтобы тряслись, мелко так, как у человека, который слишком много кофе выпил. Только цикорий же. Цикорий не должен.

Он включил Летова. Ему стало легче, когда Летов запел. Старая виниловая пластинка, потертая.

*Границы ключ переломлен пополам,*
*А наш батюшка Ленин совсем усоп.*
*Он разложился на плесень и на липовый мед,*
*А перестройка все идет и идет по плану.*

Денис подпел. Тихо. Под нос. Кот Ленин — рыжий, с подранным ухом, дома, далеко, — сейчас был ему очень нужен. Хотелось положить руку на его теплый бок и слушать, как он мурлычет.

Он позвонил по номеру, который заказчик все-таки оставил. Гудки. Гудки. «Абонент недоступен». Без автоответчика.

Седьмая бобина. Еще мальчик. Другой. Связь между бобинами Денис уже понял.

Восьмая. Девятая.

Он не смотрел до конца. Перематывал. Иногда останавливался — глаза цеплялись за какую-нибудь деталь. Стол со стаканом. Аппарат для фотопечати. Ботинки в углу — детские, маленькие, аккуратно поставленные, как в прихожей.

Эти ботинки его и доконали.

Он выключил аппарат. Налил еще цикория. Подумал, что цикорий — гадость, но другого ничего нет. Подумал, что надо в полицию. Подумал, что ему скажут: «А ты докажи, что это не художественный фильм». Подумал, что пленкам лет тридцать пять — сорок. Дело давнее. Всех уже посадили или похоронили, или и то и другое.

Он знал, что есть такое дело. Читал давно, в сети. Кружок туристический где-то на юге, инструктор-педагог, идеальная репутация, фотограф-любитель, восьмимиллиметровая камера. Несколько мальчиков за двадцать лет. Расстреляли в восемьдесят девятом. Имени Денис не помнил и не хотел помнить. Так лучше.

Но юг — югом, а гараж — Старая Московка. Омск. Левобережье.

Как пленки попали сюда?

Ответ был простой, и от этой простоты у Дениса под ребрами стало холодно. Гараж принадлежал кому-то. Этот кто-то — омич. Этот кто-то либо привез пленки оттуда, либо... либо снимал сам. По мотивам. По методичке. По образу и подобию.

Такие люди бывают. Денис знал. Профессия.

Он сложил бобины обратно в коробку из-под «Птичьего молока». Закрыл крышку. Поставил в угол.

Спустился во двор. Выкурил две подряд. Снег больше не шел. Стоял мороз, тот самый, омский, при котором железо обжигает голую кожу. Из голубятни выглянула голова — кто-то там сидел, в шапке. Денис пригляделся. Никого.

Воображение. Двенадцать часов в студии.

Он пошел домой. По Любинскому проспекту, мимо Гранд Отеля, мимо медной «Любочки» на скамейке — дамы из девятнадцатого века, которая зимой выглядит особенно одиноко. На углу свернул на Маяковского. Поднялся к себе.

Кот Ленин сидел на подоконнике и смотрел во двор. На клен. Денис тоже посмотрел.

Под кленом стоял мужик в черной кожанке. Не двигался. Просто стоял.

Денис задернул штору.

Утром мужика не было.

И коробки в студии тоже не было. Кто-то взял запасной ключ — Денис держал у соседки снизу, на случай потопа или газа. Соседка клялась семью внуками, что никому ключа не давала, что вообще не выходила со вчерашнего вечера и что Дениса она знает с девяносто восьмого, и как ему такое в голову, обижаешь.

Дверь не была сломана.

На столе, на месте коробки, лежала одна бобина. Без коробки. Голая.

Бирка была. Бумажная, выцветшая, с печатной машинки. С твердым знаком в нужном месте.

«Продолженiе».

Денис стоял и смотрел на эту бирку. Долго. Цикорий остыл, впрочем он и горячим был дрянной. Кот Ленин — нет, кот был дома, — но Денису казалось, что Ленин рядом, теплый, мурлычет.

Из проигрывателя, который он забыл выключить, все еще крутился Летов:

*А перестройка все идет и идет по плану.*

Денис снял бобину со стола. Подержал в руке. Тяжелая. Полная.

Он не знал, что с ней делать.

Он включил аппарат.

И только когда пленка пошла, и в кадре появилась его собственная студия — снятая откуда-то сверху, из-за вентиляционной решетки, которую он никогда сюда не вешал, — только тогда Денис понял, что это не «продолжение».

Это начало.