Лента контента

Утро пришло — серое, как шинельное сукно. Часы в столовой пробили семь, и бой их разнесся по квартире Турбиных, как всегда — надежно, весомо, с бронзовым достоинством. Часы были единственным предметом в доме, который ни при каких обстоятельствах не менял своего мнения о мире.

Елена Васильевна проснулась и некоторое время лежала, глядя в потолок. Потолок был трещиноват, кое-где желтел, и одно пятно у карниза напоминало Африку — ту самую, которую показывал когда-то отец на глобусе в кабинете. Отца нет. Глобуса нет. Африка — вот она, на потолке, никуда не делась.

Из кухни тянуло — чем? Трудно сказать. Не кофе, кофе кончился в ноябре. Цикорий? Возможно. Или просто теплая вода с привкусом медной трубы. Анюта, наверное, поставила чайник.

— Анюта! — крикнула Елена.

Тишина. Потом — шарканье.

— Анюта, что...

— Петлюра ушел, — сказала Анюта из коридора. Голос у нее был плоский, будто не голос, а промокашка. — Бабы на Подоле говорят — красные идут.

Елена села в кровати. Красные. Вот так — между чайником и пробуждением — еще одна власть. Третья? Четвертая? Она сбилась со счета. Город менял хозяев, как лихорадочный больной — мокрые рубахи, и каждая следующая казалась холоднее предыдущей.

Николка спал в соседней комнате, и сквозь неплотно прикрытую дверь доносилось его дыхание — хриплое, нехорошее. Рана заживала дурно. Мышкин, полковой врач (а вернее — бывший полковой, потому что и полка-то никакого не осталось), говорил: «Организм молодой, справится», — но говорил это таким тоном, каким обычно сообщают: «Ну, тут уж как Бог даст».

Алексей Васильевич вышел из своей комнаты ровно в половине восьмого. Был он в том же свитере, в котором провел всю осень и зиму, — вязаный, темно-зеленый, с протертыми локтями. Свитер этот, по Еленинскому убеждению, давно следовало выбросить, но выбрасывать было не во что: одеться иначе Алексей Васильевич не мог, а ходить голым — пожалуй, для доктора неприлично.

— Красные, — сказала Елена, когда он вошел в столовую.

— Угу, — ответил Алексей Васильевич и сел к столу.

Вот и весь разговор. Вот так — между «красные» и «угу» — помещалась вся чудовищная неопределенность их положения. Что будет с ними? С домом? С Николкиной раной, с Алексеевой практикой, с кремовыми шторами и часами, которые все бьют и бьют, как ни в чем не бывало?

Хорошие часы. Немецкие. Им-то все равно.

Стук в дверь раздался в девять утра — три коротких удара, как условный знак. Елена вздрогнула. Анюта замерла в коридоре с тряпкой в руке — зачем она ее держала, бог знает; может, собиралась протирать что-нибудь, а может, просто не знала, куда девать руки. Алексей Васильевич поднялся, вытер ладони о колени — жест бессмысленный, но, видимо, необходимый — и пошел открывать.

На пороге стоял Мышлаевский.

Господи боже. Мышлаевский. Живой. В расстегнутой шинели, без фуражки, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На левом сапоге — грязь по голенище. На правом — нет. Словно он шел одной ногой по дороге, а другой — по каким-то совершенно отдельным обстоятельствам.

— Турбин, — сказал он с порога, — спирт есть?

— Нету.

— Жаль. — Мышлаевский вошел, и за ним в прихожую ворвался запах мокрой шерсти, папиросного дыма и еще чего-то — может быть, страха, если страх пахнет. А он пахнет. Кисловатый, как ржавая петля.

Он сел на стул в столовой — тяжело, как мешок — и минуту молчал. Елена принесла цикорий в железной посудине. Мышлаевский взял, повертел, не отхлебнул.

— Все, — сказал он наконец. — Город сдан. Петлюра — к чертовой матери. Драпанул на запад, свиньей. Красные будут к вечеру. Может, раньше.

— Что с... нашими? — спросил Алексей Васильевич, и в «нашими» слышалось такое — не выговоришь. Там были и юнкера, и офицеры, и гетман, и вся та каша, которую заварили и которую расхлебывать придется не тем, кто заваривал.

Мышлаевский пожал плечами. Погоны на шинели были споротые — два темных прямоугольника на плечах, как следы от пластыря.

— Какие наши, Турбин. Нет никаких наших. Были — и вышли. Как дым.

Он замолчал. Потом добавил — тише, себе под нос:

— Караул у моста бросил оружие и ушел. Так, знаешь, спокойно, как с работы. Прислонили винтовки к перилам — рядком, аккуратно — и ушли. Я стоял и смотрел. Восемь винтовок у перил, и ни одного человека. Как инсталляция какая-то. Театр.

Елена стояла у двери и думала: вот этот человек, грязный, мокрый, без погон, без фуражки, без армии, — три месяца назад стоял навытяжку перед портретом государя и пел «Боже, царя храни». А теперь сидит за их столом, и цикорий стынет, и город — опять чужой. Или ничей. Или — а кто его знает.

Из Николкиной комнаты послышался стон. Тихий, сквозь зубы — Николка и во сне стонал так, будто извинялся.

— Николенька, — позвала Елена и пошла к нему.

Алексей Васильевич и Мышлаевский остались в столовой. Молчали. За окном, по Алексеевскому спуску, двигалось что-то — не разобрать: телега, люди, звук копыт. Город жил. Или, вернее, переключался между жизнями, как актер за кулисами — снял одну шляпу, надел другую, и вот уже другая пьеса, другие слова, другой суфлер.

Часы пробили десять. Бронзово. Увесисто. Равнодушно.

— Знаешь что, — сказал Мышлаевский негромко, глядя перед собой, — а кремовые шторы у вас хорошие. Я в окопах под Борщаговкой лежал — мороз, собака, — а думал: вот у Турбиных шторы. Кремовые. И тепло.

Алексей Васильевич ничего не ответил. Но протянул руку и тронул Мышлаевского за плечо — коротко, неловко, как будто извинялся за что-то, чего не мог дать и не мог объяснить.

Елена вернулась из Николкиной комнаты. Лицо у нее было такое — тут слов не надо. Она села на диван, поджала ноги, как в детстве, и стала смотреть в окно. За окном — небо. Серое. Низкое. Как крышка.

— Температура у него, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Горит весь.

Мышлаевский встал.

— Я за Мышкиным.

— Мышкин уехал, — ответил Алексей Васильевич. — Вчера. В Одессу. Или куда-то. Никто точно не знает.

Пауза.

— Ладно. Я сам посмотрю, — сказал Алексей Васильевич, и в голосе его появилось что-то такое — ну, врачебное. Не уверенность даже, а привычка. Рефлекс доктора: когда все рушится, осмотри больного. Хоть что-то конкретное.

Он ушел к Николке. Елена и Мышлаевский остались вдвоем.

На печке-голландке потрескивали дрова — последние дрова, послезавтра надо будет что-то думать — и по столовой расходилось тепло. Живое, абсолютное, домашнее тепло, которое никакая власть, ни белая, ни красная, ни черт-те какая, не могла ни отменить, ни реквизировать.

— Выстоим, — сказал Мышлаевский. Не вопрос, не утверждение — так, вслух, для проверки. Как пробуешь лед ногой: держит или нет.

Елена не ответила. Она смотрела на кремовые шторы. На часы. На свое отражение в темном стекле буфета — размытое, бледное, как фотография, которую слишком долго проявляли.

А звезды — звезды были еще там, за серым небом. Не видны, но были. Были и будут. Город пройдет. Власти пройдут. Шинели и погоны, петлюры и красные, и белые, и какие-нибудь еще — все пройдет.

Часы — останутся.

Шторы — останутся.

И это тепло — тоже.

Через неделю после похорон доктора Рагина в земскую больницу прибыл новый врач.

Звали его Павел Игнатьевич Сушков. Ему было тридцать два года, он носил пенсне с тонкой золотой оправой и имел привычку потирать руки перед тем, как что-нибудь сказать. Приехал он из Москвы, где служил ординатором в Мариинской больнице, и привез с собой два чемодана книг, саквояж с инструментами и убеждение, что медицина в провинции нуждается прежде всего в честных людях.

Смотритель Сергей Сергеич встретил его во дворе, показал флигель для проживания и сообщил, что прежний доктор скончался от удара, — так это было оформлено в бумагах. Сушков кивнул, не переспрашивая. Он уже слышал кое-что в дороге, но решил составить мнение самостоятельно.

В первый же день он обошел все корпуса.

Больница производила впечатление учреждения, которое давно перестало бороться с собственным запустением и нашло в нем своеобразный покой. Стены облупились, но равномерно. Полы скрипели, но привычно. Фельдшер Сергей Сергеич, сопровождавший нового доктора, говорил мало и смотрел в сторону — так человек смотрит, когда заранее знает, что собеседник задаст неудобный вопрос, и надеется, что не задаст.

Сушков задал.

— А что в том флигеле? — спросил он, указывая на приземистое здание за больничным садом, окруженное лопухами и рыжей от ржавчины оградой.

— Палата номер шесть, — ответил Сергей Сергеич и замолчал так, словно сказанное объясняло все.

Сушков пошел смотреть.

Он толкнул дверь, и ему в лицо ударил запах — тяжелый, кислый, въевшийся в штукатурку годами. В сенях, на табурете, сидел сторож Никитка, плотный мужик с маленькими глазами и большими красными кулаками. Он встал при появлении нового доктора, но не посторонился. Просто встал — как вещь, переставленная с одного места на другое.

— Открой, — сказал Сушков.

Никитка открыл.

В палате было пятеро. Четверо лежали или сидели в позах, выражавших не столько болезнь, сколько давнишнее привыкание к неподвижности. Пятый стоял у окна. Это был Громов — Иван Дмитрич Громов, — и он обернулся, когда дверь скрипнула.

— Еще один, — сказал Громов. Не зло. Скорее констатируя.

Сушков представился. Объяснил, что назначен вместо покойного доктора. Спросил, есть ли жалобы.

Громов засмеялся. Коротко, сухо, как человек, которому рассказали анекдот, понятный только ему.

— Жалобы, — повторил он. — Жалобы есть. Вы присядьте. Жалоб хватит до утра.

И Сушков присел.

Он просидел в палате два часа. Громов говорил — сбивчиво, перескакивая с предмета на предмет, но временами с такой ясностью, что Сушков ловил себя на мысли: этот человек не безумен. Или безумен так, как бывают безумны люди, слишком долго думавшие о вещах, о которых лучше не думать.

Громов рассказал про Рагина. Про их разговоры. Про то, как доктор сначала приходил из любопытства, потом — по привычке, потом — потому что больше некуда было идти. Про то, как однажды доктора привели сюда же, и Никитка ударил его в живот.

— Он умер через день, — сказал Громов. — Кровоизлияние. Но вы этого в бумагах не найдете. В бумагах — удар. Апоплексический. Аккуратное слово, правда? Много букв, и ни одна не виновата.

Сушков вышел из палаты, и ему показалось, что воздух снаружи — тот самый больничный воздух, который утром казался ему затхлым — стал вдруг свежим, как после грозы. Потому что внутри было хуже.

Он написал рапорт. Подробный. На четырех страницах, мелким почерком. Описал состояние палаты, отсутствие вентиляции, непригодность постельного белья, отсутствие лечения, побои со стороны сторожа. Отправил в земскую управу.

Ответ пришел через три недели. На одной странице, крупным почерком. Смысл ответа сводился к тому, что средств на улучшения не предусмотрено, а сторож Никитка служит при больнице восемнадцать лет и нареканий не имел.

Сушков написал второй рапорт. Ответ пришел через месяц. Смысл был тот же, но почерк стал еще крупнее.

Третий рапорт он начал писать, но не закончил. Сел за стол вечером, обмакнул перо и понял, что не помнит, с какого слова начинать. Не то чтобы забыл. Просто все слова, которые приходили в голову, он уже использовал — в первом рапорте и во втором, — и ни одно из них ничего не изменило. Слова были как камни, брошенные в колодец: летели долго, звук удара был глухой, а воды на поверхности не прибавлялось.

Он стал пить пиво по вечерам. Немного, стакан или два. Потом три. Не потому что хотелось, а потому что вечера стали длинными. Книги, привезенные из Москвы, стояли на полке нетронутые — он разложил их в первый день и с тех пор не открывал. Иногда он смотрел на их корешки и думал, что в них написано про другую жизнь, которая существует где-то, но не здесь.

В палату номер шесть он продолжал ходить. Сначала — каждый день. Потом через день. Потом два раза в неделю. Громов замечал это и ничего не говорил. Только однажды, когда Сушков пришел после недельного перерыва, сказал:

— Рагин тоже начинал с каждого дня.

Сушков промолчал. Ему нечего было ответить, и это молчание было страшнее, чем любые слова, потому что он понимал: Громов прав.

К весне Сушков стал подавать рапорты о переименовании палаты. Это было единственное, чего он мог добиться: сменить номер на двери. Земская управа не возражала — расходов это не требовало.

Табличку повесили в мае. «Палата №7». Никитка по-прежнему сидел на табурете. Больные по-прежнему лежали в тех же позах. Громов стоял у окна.

Но номер был другой. И Сушков, проходя мимо, мог теперь думать, что хоть что-то сделал. Этой мысли хватало до вечера. А вечером он наливал себе пиво и смотрел на корешки книг, которые рассказывали про другую жизнь.

Иногда к нему заходил почтмейстер Михаил Аверьяныч — постаревший, с трясущимися руками, — и рассказывал про покойного Рагина. Говорил, что тот был хороший человек, добрый, только странный немного.

— Философствовал много, — говорил Михаил Аверьяныч и качал головой. — А философия, я вам скажу, — вещь вредная. Она человека от дела отвлекает.

Сушков слушал, кивал и не спорил. Спорить было бесполезно. И даже не потому, что Михаил Аверьяныч не понял бы. А потому, что Сушков сам уже не был уверен, что философствование — это не болезнь. Что думание о справедливости — не первый симптом. Что он сам — не следующий пациент палаты с новым номером и старыми стенами.

# Преступление и наказание: Сибирский рассвет

## Неизданная глава покаяния Раскольникова

Снег валил третьи сутки. Не тот петербургский, грязноватый, тающий под ногами в кашу, — а настоящий, сибирский, который ложится на землю как приговор. Раскольников стоял у окна камеры — если можно назвать окном эту щель в два вершка — и смотрел, как белое поглощает черное. Двор острога, забор, караульня — все исчезало.

Он не думал ни о чем конкретном. Вот что было странно. В Петербурге мысль не отпускала его ни на секунду: она грызла, точила, выворачивала наизнанку. А тут — тишина. Не покой, нет. Пустота. Как будто кто-то вынул из него механизм, который прежде стучал непрерывно, и забыл вставить обратно.

«Вот и славно», — подумал он. И сам удивился: откуда это слово? Славно. Бабушкино слово. Так она говорила, когда самовар закипал.

Каторга оказалась совсем не тем, что он воображал. Он готовился к аду — а попал в чистилище. Разница, если вдуматься, огромная: в аду хотя бы понятно, за что мучают. А тут… Тут просто жизнь шла, только другая. Подъем в пять. Работа до темноты. Баланда. Сон. И снова подъем. Однообразие давило сильнее, чем любое физическое страдание.

Соседи по камере его сторонились. Не из страха — он давно уже никого не пугал, исхудавший, с ввалившимися глазами. Просто чувствовали в нем что-то чужое. «Барин», — говорили за спиной, и в этом слове не было ни уважения, ни злобы, одна констатация. Он — не свой. Он и среди убийц остался отдельным.

Соня приезжала по средам.

Она поселилась в городке при остроге, снимала угол у вдовы чиновника, шила на заказ. Каждую среду приходила с узелком: хлеб, яблоко — когда удавалось достать, — чистая рубаха. Говорила мало. Сидела напротив, через стол, и просто смотрела на него. И в этом взгляде было столько, что Раскольников иногда не выдерживал и отворачивался.

— Ты бы уехала, — сказал он однажды. Не в первый раз.

— Куда? — спросила она. Не с вызовом, не с надрывом. Просто — куда?

И он не нашелся что ответить, потому что и правда — куда? У нее не осталось никого и ничего, кроме него. А он... Он был тут. За забором.

---

Перелом случился в феврале. На работах — они ломали лед на реке, готовили проруби для водоснабжения — упал каторжник по фамилии Серов. Немолодой, тихий, осужденный за поджог. Упал и не встал.

Все остановились. Конвойный крикнул продолжать работу. И все продолжили — кроме Раскольникова. Он сам не понял, почему. Ноги просто не пошли. Он стоял и смотрел на Серова, который лежал на льду, и лицо у него было не страдающее — удивленное. Как будто он сам не ожидал, что тело откажет.

Раскольников подошел. Опустился на колени. Снял с Серова сапог — левый, тот, что давил на распухшую ногу. Нога была багровая, раздутая.

— Ты чего? — прошептал Серов.

— Лежи, — сказал Раскольников.

И понял вдруг, с абсолютной ясностью, что делает это не из идеи, не из теории, не из того, что «так правильно». Он делал это, потому что человек лежал на льду. Просто потому что. Без всяких «потому что». Ему стало больно от чужой боли — физически, в животе что-то сжалось.

Конвойный подошел. Раскольников поднял голову и посмотрел ему в глаза. Конвойный — молодой, с рыжими усами — замялся.

— Ему в лазарет надо, — сказал Раскольников. Голос был спокойный, без вызова.

Конвойный кивнул.

Серова унесли. Раскольников вернулся к работе. Руки тряслись. Но не от холода.

---

Вечером он сидел на нарах и пытался понять, что произошло. Вроде ничего особенного: человек упал — он помог. Но внутри что-то сдвинулось. Как будто тяжелый камень, который лежал на груди два года — с того самого дня, — чуть-чуть пошевелился. Не убрался. Нет. Только пошевелился.

Он вспомнил Алену Ивановну. Не как всегда — сухо, фактологически, «я убил старуху». А вдруг увидел ее лицо. Живое. Она щурилась, разглядывая заклад, и губы у нее шевелились — считала про себя. Живой человек. Со своими мыслями, привычками, страхами. Он это знал и раньше, конечно. Но знать и почувствовать — вещи настолько разные, что между ними, пожалуй, целая пропасть.

Его замутило. Он перегнулся через нары, думая, что вырвет, но обошлось. Просто сидел, согнувшись, и дышал ртом. Крупный, как горох, пот выступил на лбу.

«Так вот оно что, — подумал он. — Вот что значит — раскаяться. Не понять умом, что виноват, — это я и так понимал. А — почувствовать. Всем телом.»

Он не уснул в ту ночь.

---

На следующую среду, когда пришла Соня, он сделал то, чего не делал никогда прежде. Он взял ее за руки — обе — через стол. Ладони у нее были холодные, шершавые от шитья.

— Соня, — сказал он. — Я, кажется, начинаю понимать.

Она не спросила — что. Просто сжала его руки в ответ. И заплакала. Тихо, без звука, только слезы текли по щекам.

А за окном опять шел снег. Но теперь Раскольникову казалось, что этот снег — другой. Не как приговор. Скорее как чистая страница.

Хотя нет. Он тут же одернул себя. Никаких метафор. Снег — это снег. Каторга — это каторга. И путь, если он вообще есть, будет длинным. Очень длинным.

Но впервые за два года ему показалось, что дорога куда-то ведет.

Матре-дата. 86-го мартобря.

Они думают, я затих. Они думают — смирился. Дали мне халат, серый, в пятнах — пятна похожи на Испанию, если смотреть боком, — и решили, что я теперь тихий. Доктор приходит по вторникам; нет, по средам; впрочем, тут нету ни вторников, ни сред, тут — одно сплошное число.

Но я-то знаю. Я знаю то, чего они не знают. Письма от Меджи снова приходят. Не по почте — по воздуху. Буквы летят — маленькие, как мошки — и складываются на стене прямо над моей кроватью. Санитар Прохор стирает их тряпкой, но я успеваю прочесть. Меджи пишет: «Фердинанд, берегись казначея. Он украл луну».

Казначей. Его зовут — нет, не скажу. Имя его опасно произносить вслух, от него трескаются стены. Маленькие трещины, как на фарфоровой чашке. Я видел, как одна трещина поползла по стене от угла к окну, когда Прохор сказал это имя. Прохор не заметил. Прохоры вообще ничего не замечают.

Сегодня был обед. Щи. В щах плавал лавровый лист, и на нём — мелким почерком — новое послание. Я выловил его ложкой. Буквы расплылись, но главное я разобрал: Софи вышла замуж.

Вышла замуж.

Ну и пусть.

Впрочем, нет, не пусть. Это невозможно. Она не могла. За камер-юнкера? За этого — как его — с бакенбардами? У него бакенбарды, как у таракана усы, я это ещё тогда заметил, в департаменте, когда он проходил мимо и пах одеколоном. От настоящего короля Испании не пахнет одеколоном. От него пахнет — порохом и апельсинами. Я читал.

Нет, не читал. Я это знаю. Откуда — не помню. Может, Меджи написала. Может, Фидель. У Фиделя, впрочем, дурной почерк — лапой, что ли, пишет. Собаки вообще небрежны в каллиграфии. Это их главный недостаток.

87-го мартобря.

Ночью случилось вот что. Луна — та самая, украденная казначеем — вдруг появилась в окне. Не целая. Кусок. Огрызок, если честно, — как будто кто-то надкусил её и бросил. Я подошёл к окну. Решётка мешала, но я просунул руку между прутьями и — почти дотронулся. Холодная. Луна холодная, как дверная ручка зимой.

Мне вспомнилось — зачем, не знаю, — как я чинил перья для директора. Перья были гусиные, и я их чинил хорошо. Это была моя работа. Очинить перо — это вам не доклад написать; тут нужна рука твёрдая, нож острый и понимание — куда птица летела, когда перо потеряла. На юг — мягче. На север — жёстче. Я это чувствовал пальцами.

Директор этого не знал. Директор думал, что перья одинаковые.

Люди вообще думают, что вещи одинаковые. Что дни одинаковые. Что стены — просто стены, а не послания, написанные трещинами. Они ходят, едят щи, спят — и не видят. Я им не завидую. Или завидую. Нет, не завидую.

Завидую.

88-го мартобря. Или нет. Может, 43-го. Числа путаются, наползают друг на друга, как тараканы в углу. Я их считаю, но они разбегаются.

Сегодня Прохор сказал мне: «Ну что, Аксентий Иванович, полегчало?» Аксентий Иванович. Надо же. Он всё ещё думает, что я — Аксентий Иванович. Я не стал его поправлять. Какой смысл? Он всё равно не поклонится. Прохор — добрый малый, но — совершеннейший осёл. Ему объясни, что перед ним испанский король, — он кивнёт и скажет: «Ну-ну, ваше величество, кушайте кашу».

Кашу, впрочем, я ем. Каша — единственное, что тут не врёт. Она — горячая, с маслом. Масло растекается жёлтым пятном, и в этом пятне я иногда вижу очертания Мадрида. Улицы, площади, фонтаны. Один раз увидел быка. Бык стоял посреди масляного пятна и смотрел на меня. Укоризненно. Как будто я в чём-то перед ним виноват.

Может, и виноват. Короли всегда в чём-нибудь виноваты.

89-го мартобря.

Софи. Софи, Софи, Софи.

Я повторяю это имя, и оно становится бессмысленным, как любое слово, если его повторить сорок раз. Со-фи. Два слога, четыре буквы — и целая жизнь, которая прошла мимо, как карета по Невскому, — только брызги из-под колёс. Грязные брызги. Петербургская грязь — особенная; она не просто грязь, она — судьба.

Меджи молчит. Уже три дня — ни буквы на стене, ни строчки в щах. Может, её поймали. Собак легко поймать; они доверчивы.

Я тоже так думал. Давно. До департамента, до Софи, до — до всего.

Прохор принёс новый халат. Этот — без пятен. Чистый, серый, скучный, как среда. Я надел его и стал невидимым. Не в том смысле, что исчез — нет; в том смысле, что стал точно таким же, как стена. Серый человек у серой стены.

А ведь я — король.

Я — король, и у меня украли луну, и Софи вышла замуж за бакенбарды, и Меджи пропала, и числа разбежались, как тараканы, и единственное, что осталось настоящим, — каша с маслом по утрам.

Матушка. Матушка, пожалей своего бедного дитятку.

...Капля упала на бумагу. Может, это мартобрь плачет; у месяцев тоже есть слёзы, только мы не видим. Даже я — король — мало что вижу. Только трещины на стенах, буквы в щах, огрызок луны в окне — и больше ничего.

Впрочем, этого достаточно.

Этого — на целую жизнь.

90-го мартобря. Вечер. Или утро — свет одинаковый, мутный, словно кто-то повесил на небо грязную тряпку вместо солнца.

Сегодня я решил написать указ. Королевский указ о том, чтобы вернуть луну на место и отпустить Меджи. Написал на стене — пальцем, по штукатурке. Буквы получились большие, корявые, как у пьяного. Прохор увидел и вздохнул. Тяжело так вздохнул, по-лошадиному. Принёс тряпку. Стёр.

Но указ уже издан. Его нельзя стереть тряпкой — он ушёл в воздух, в трещины, в саму ткань мартобря. У людей время — река. У меня — лужа. Стоит на месте и отражает небо, которого нет.

Год без малого прошел.

Аркадий Николаевич приехал в *** губернию в последних числах мая, один, без Кати. Она не просила объяснений; она вообще редко о чем просила. Сказала только: «Поезжай», — и подала ему дорожный картуз, тот самый, который он носил еще студентом, и который был ей, видимо, дорог именно этой своей потертостью.

Дорога от станции до деревеньки, где жили старики Базаровы, заняла около двух часов. Тарантас подбрасывало на колдобинах; лошади шли неспешно, как ходят лошади, которым совершенно безразлично, куда и зачем их гонят. Аркадий не торопил ямщика. Он смотрел по сторонам — на поля, на перелески, на какого-то мужика, который стоял у края дороги и глядел вслед экипажу так, точно ждал от него чего-то, а потом отвернулся и пошел прочь, — и думал...

Впрочем, нет. Он не думал. Думанье предполагает некоторую организованность мысли, а то, что происходило в голове Аркадия, было скорее похоже на сквозняк. Одна мысль залетала — другая вылетала. Базаров. Катя. Отец. Снова Базаров. Потом — совершенно некстати — воспоминание о том, как они с Евгением ловили лягушек, и одна, зеленая, холодная, вырвалась у него из рук и шлепнулась прямо ему на колено, а Базаров расхохотался — он редко хохотал — и сказал: «Вот тебе и эмпиризм, Кирсанов. Лягушка тоже нигилистка: отрицает твое право ее держать».

Он тогда обиделся. Нет, не обиделся — расстроился. Или нет. Было что-то третье, чему названия он так и не нашел.

Деревня показалась за поворотом — маленькая, серенькая, с церковью, у которой один бок купола был темнее другого, словно кто-то начал его красить и бросил на полдороге. Базаровский домик стоял на прежнем месте. Это звучит глупо — куда бы ему деться? — но Аркадий именно так подумал: стоит на прежнем месте. Будто ожидал, что дом мог уйти, раствориться, провалиться в ту самую землю, которая забрала его хозяина.

Василий Иванович вышел навстречу. Он постарел — не на год, а лет на пять. Не то чтобы сгорбился, но как-то осел, как оседает дом без фундамента. Арина Власьевна стояла за его спиной и сжимала руки — точно так же, как сжимала их в тот последний раз. Аркадий вдруг подумал, что она, может быть, стоит так каждый день — у порога, сжав руки, ожидая. Кого? Сына? Гостей? Чуда?

— Аркадий Николаич, — сказал старик и замолчал.

Молчание длилось. Аркадий хотел сказать что-нибудь уместное, но все уместное казалось пошлым, а все непошлое — неуместным.

— Я приехал, — сказал он наконец.

Василий Иванович кивнул, словно этого объяснения было достаточно.

На кладбище пошли после обеда. Обед был тихий, почти безмолвный. Арина Власьевна накрыла на четверых — она всегда накрывала на четверых; лишний прибор стоял у стены, и никто не убирал его, и никто о нем не говорил.

Могила была ухожена — это Аркадий заметил сразу. Оградка покрашена; цветы — настоящие, не полевые, а садовые, принесенные и посаженные — росли аккуратно, как по линейке. Старик, очевидно, ухаживал за могилой с тем же рвением, с каким когда-то собирал жуков и классифицировал травы — то есть со страстью тихой и неутомимой, которая не нуждалась в зрителях.

— Я ему книги читаю вслух, — сказал Василий Иванович вдруг, без предисловия. — По вечерам. Вот... Бюхнера достал. «Kraft und Stoff». Он ведь любил.

Аркадий не нашелся что ответить. Внутри шевельнулось что-то горькое и теплое одновременно — как бывает, когда подносишь руку к печке и не можешь понять, обжигает она или только греет.

— Василий Иванович...

— Да вы не беспокойтесь. Я не сумасшедший. — Старик усмехнулся, и от этой усмешки стало еще тяжелее. — Мне просто... ну, надо же с кем-то разговаривать.

Аркадий присел на корточки у могилы. Трава была густая; между стеблями муравьи тащили куда-то мертвую осу. Все было живое. Даже здесь — особенно здесь — все было невыносимо живое.

Он попытался вспомнить лицо Базарова и не смог. Отдельные черты — да: рыжеватые бакенбарды, тонкие губы, прищур, — а целиком — нет. Лицо расплывалось, как отражение в потревоженной воде. Зато голос — голос он помнил отчетливо: низкий, с легкой хрипотцой, всегда чуть насмешливый. «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник».

Работник. А мастерская — вот она. Стоит. Работает без работника.

— Знаете, что самое странное? — сказал Аркадий, обращаясь не то к Василию Ивановичу, не то к могильному холмику, не то к самому себе. — Я стал помещиком. Настоящим. Слежу за хозяйством, считаю десятины, спорю с управляющим из-за ржи. Евгений бы меня за это...

Он не закончил. Василий Иванович молчал.

— Нет, — поправился Аркадий. — Он бы не презирал. Он бы сказал что-нибудь острое — знаете, как он умел — а потом замолчал бы. А потом... потом, может быть, помог бы чинить молотилку.

И это была правда. Базаров отрицал все, но руками умел делать то, что утверждает. Вот в чем был парадокс; вот в чем была — Аркадий это чувствовал, хотя и не мог бы выразить словами — его трагедия.

Ветер пробежал по кладбищу, качнул березы, пригнул траву и убежал дальше — в поле, в степь, в то пространство, которое не имеет названия и которое не терпит лирических отступлений. Базаров, впрочем, тоже их не терпел.

На обратном пути, у поворота к станции, Аркадий увидел коляску. Коляска была хорошая, рессорная, с гербом на дверце. Он узнал герб прежде, чем узнал ту, которая сидела внутри.

Анна Сергеевна Одинцова.

Она тоже его заметила. Коляска остановилась. Одинцова вышла — или, точнее, появилась, потому что Одинцова не выходила из экипажей, а именно появлялась, как появляются на сцене актрисы, знающие, что зал на них смотрит.

— Аркадий Николаич. — Она протянула руку в перчатке.

— Анна Сергеевна.

Пауза. Они оба знали, зачем другой здесь, и оба делали вид, что не знают.

— Вы — оттуда? — спросила она наконец, кивнув в сторону деревни.

— Да.

— Как они?

— Старики? Живут. — Аркадий помолчал. — Василий Иванович читает ему вслух по вечерам. Бюхнера.

Что-то дрогнуло в лице Одинцовой — не губы, не брови, а что-то глубже, за лицом, за выражением. Она посмотрела в сторону — туда, где дорога уходила к кладбищу, — и сказала:

— Это хорошо.

И больше ничего не сказала. Они простились. Аркадий сел в свой тарантас; Одинцова — в свою коляску. Экипажи разъехались в разные стороны, как разъезжаются линии на ладони, если сжать кулак.

Домой Аркадий вернулся поздно вечером. Катя не спала; она сидела на веранде и читала — при свече, хотя сколько раз он говорил ей, что это портит глаза. Увидев его, она закрыла книгу, встала и обняла его; обняла молча и крепко, и он почувствовал, как она дышит — ровно, спокойно, так дышат люди, которые знают, что нужны.

— Ну? — спросила она.

— Ну вот, — ответил он.

И этого было достаточно. Потому что — Базаров, конечно, посмеялся бы — но жизнь продолжалась. Простая, негромкая, без бунта и без лягушек. Жизнь, от которой пахло ржаным хлебом и свежескошенной травой, и которая — если подумать — стоила не меньше любого отрицания.

А может быть, и больше. Впрочем, кто это решит?