Лента контента

Джером Дэвид Сэлинджер скончался 27 января 2010 года, и это было, пожалуй, самое тихое событие в жизни человека, который полвека профессионально избегал шума. Он ушёл в 91 год, оставив после себя всего четыре книги, армию фанатов и самый странный литературный миф XX века — историю о том, как можно стать культовым писателем, написав про нытьё подростка в красной шапке.

Сегодня, спустя шестнадцать лет после его смерти, «Над пропастью во ржи» остаётся одной из самых крадомых книг в американских библиотеках. Не потому что дорогая — потому что каждое новое поколение школьников уверено: эту книгу нужно именно украсть, а не взять. Это часть ритуала. Холден Колфилд одобрил бы.

Давайте честно: Сэлинджер написал одну великую книгу, один отличный сборник рассказов и две вещи, которые поймут только люди, медитирующие по три часа в день. А потом замолчал на полвека. И вот что удивительно — это молчание сделало его легендой больше, чем любой роман. В мире, где писатели дерутся за внимание в твиттере и снимают тиктоки о творческих кризисах, Сэлинджер просто закрыл дверь своего дома в Корнише и сказал: «Всё, ребята, дальше без меня».

Холден Колфилд — персонаж, которого ненавидят учителя литературы и обожают те, кому шестнадцать. Это гениальный парадокс: книга о том, как всё вокруг фальшиво, стала самой настоящей вещью для миллионов читателей. Колфилд называет всех «phonies» — притворщиками, лицемерами. И каждый подросток, читающий это, кивает: да, мир полон притворщиков, и только я вижу правду. Через десять лет тот же человек перечитывает роман и думает: «Боже, каким нытиком был этот Холден». А ещё через десять — понимает, что Сэлинджер писал не про подростковый бунт, а про невозможность сохранить невинность в мире взрослых.

«Девять рассказов» — это вообще отдельная история. Если «Над пропастью во ржи» — это удар кулаком в живот, то рассказы — это укол отравленной иглой, который чувствуешь не сразу. «Хорошо ловится рыбка-бананка» начинается как милая история про девочку на пляже и заканчивается так, что хочется немедленно позвонить всем друзьям и спросить, всё ли у них в порядке. Сэлинджер умел заканчивать рассказы так, будто выдёргивал стул из-под читателя.

Но вот что действительно интересно: Сэлинджер повлиял на культуру способами, которые сам бы возненавидел. Марк Чепмен, застреливший Джона Леннона, держал в кармане «Над пропастью во ржи». Джон Хинкли, стрелявший в Рейгана, тоже был одержим этой книгой. Книга о неприятии насилия стала фетишем для психопатов — ирония, которую Сэлинджер точно бы оценил. Или не оценил. Мы никогда не узнаем, потому что он никогда это не комментировал.

Сэлинджер воевал во Второй мировой, высаживался в Нормандии, освобождал концлагеря, лечился от посттравматического синдрома в госпитале — и написал книгу про подростка, который не хочет взрослеть. В этом есть что-то пронзительное. Человек, видевший худшее, на что способны взрослые, создал героя, который отчаянно хочет защитить детей от падения в этот взрослый мир. «Ловец во ржи» — это не про подростковый бунт. Это про посттравматическое желание сохранить хоть что-то чистое.

После 1965 года Сэлинджер не опубликовал ни строчки. Пятьдесят пять лет молчания. Но, по слухам, продолжал писать каждый день. После его смерти наследники намекали, что в сейфах хранятся рукописи, которые когда-нибудь будут изданы. Представьте: где-то лежат романы человека, который мог бы стать главным американским писателем XX века, но предпочёл выращивать овощи в Нью-Гэмпшире. Это либо величайший акт творческой скромности, либо величайший троллинг в истории литературы.

Сегодняшние подростки читают Сэлинджера и часто не понимают, из-за чего шум. Холден Колфилд кажется им слишком привилегированным для своих страданий — богатый белый парень из частной школы жалуется на жизнь. И в чём-то они правы. Но в чём-то упускают суть: Сэлинджер первым показал, что внутренний мир подростка достоин серьёзной литературы. До него никто не писал от лица шестнадцатилетнего так, чтобы это не было нравоучением.

Шестнадцать лет без Сэлинджера. Мир изменился до неузнаваемости — соцсети, смартфоны, бесконечный информационный шум. Холден Колфилд сегодня, наверное, вёл бы анонимный блог о лицемерии инфлюенсеров и удалял его каждые три месяца. Или стал бы тем самым «ловцом» — модератором контента, защищающим детей от взрослого интернета. Кто знает.

Но вот что точно: книги Сэлинджера продолжают продаваться тиражами в четверть миллиона экземпляров ежегодно. Только в США. Для книги 1951 года это невероятно. Значит, что-то в этом нытье про фальшь мира до сих пор резонирует. Значит, Сэлинджер поймал что-то вечное — ту самую пропасть, над которой мы все когда-то бежали, и того ловца, которого нам всем так не хватало.

Он умер тихо, как и жил последние полвека. Без интервью, без прощальных писем, без драмы. Просто закончил свою историю там, где считал нужным. Может, это и есть главный урок Сэлинджера: иногда лучшее, что может сделать писатель — это вовремя замолчать и позволить книгам говорить самим за себя. Спустя шестнадцать лет они всё ещё говорят.

Если бы сегодня Норман Мейлер завёл Твиттер, его бы отменили за первые три твита. Драчун, скандалист, шестикратный муж, кандидат в мэры Нью-Йорка с программой отделения города от штата — и при всём этом один из величайших американских писателей XX века. Сегодня ему исполнилось бы 103 года, и это отличный повод поговорить о том, почему гениев иногда хочется придушить.

Мейлер родился 31 января 1923 года в Нью-Джерси в еврейской семье. Мать обожала его до безумия и вырастила с железобетонной уверенностью, что он — избранный. Спойлер: он в это поверил. В 18 лет поступил в Гарвард на инженерный факультет, но быстро понял, что строить мосты — это не его. Его дело — строить литературные империи и разрушать чужие репутации.

Вторая мировая война забросила молодого Мейлера на Филиппины. Там он насмотрелся достаточно, чтобы в 25 лет выпустить роман «Нагие и мёртвые» (The Naked and the Dead). Книга взорвала литературный мир как граната. Это была не очередная патриотическая жвачка про героизм американских парней — это был жёсткий, циничный, местами почти натуралистический текст о том, что война превращает людей в животных. Роман мгновенно стал бестселлером, а Мейлер — знаменитостью. Ему было 25, он был богат, востребован и абсолютно уверен, что может позволить себе всё. Это, как выяснилось позже, было и его суперсилой, и его проклятием.

Следующие два романа провалились с оглушительным треском. Критики, которые ещё вчера кричали о гении, радостно принялись его хоронить. Но Мейлер был не из тех, кто тихо уходит со сцены. Он изобрёл себя заново, создав жанр, который сегодня называют «новой журналистикой» или литературой факта. Идея была простой и гениальной: писать о реальных событиях с размахом романиста, с полным погружением в головы персонажей, с драматургией и метафорами.

«Армии ночи» (Armies of the Night, 1968) — это рассказ о марше на Пентагон против войны во Вьетнаме, в котором сам Мейлер участвовал, был арестован и провёл ночь в камере. Он написал об этом от третьего лица, называя себя «Мейлер», будто персонажа романа — тщеславного, пьяного, храброго и нелепого одновременно. Книга получила и Пулитцеровскую премию, и Национальную книжную премию. Критики были в замешательстве: это журналистика? Автобиография? Роман? Мейлер пожал плечами и забрал все награды.

«Песнь палача» (The Executioner's Song, 1979) стала его вторым Пулитцером. Тысяча страниц о Гэри Гилморе — убийце, который потребовал собственной казни и стал первым человеком, расстрелянным в США после десятилетнего моратория на смертную казнь. Мейлер взял интервью у всех: у родственников жертв, у семьи Гилмора, у адвокатов, у тюремщиков. Он создал полифонический портрет Америки, в которой смерть — это шоу, а убийца может стать знаменитостью. Книга читается как триллер, написанный Достоевским под спидами.

Но давайте о слоне в комнате. В 1960 году, пьяный и обкуренный на вечеринке, Мейлер ударил свою вторую жену Адель Моралес перочинным ножом, едва не убив её. Лезвие прошло в миллиметре от сердца. Адель отказалась выдвигать обвинения, Мейлер отделался условным сроком и психиатрическим наблюдением. Он продолжил писать, побеждать, получать премии. Эта история — чёрная дыра в его биографии, которую невозможно игнорировать и которую его поклонники до сих пор пытаются как-то объяснить или забыть.

Мейлер был женат шесть раз и имел девять детей от шести женщин. Он боксировал, режиссировал фильмы, баллотировался на пост мэра Нью-Йорка, постоянно лез в драки (однажды Гор Видал получил от него в челюсть на телевизионном шоу), писал о Мэрилин Монро, о Мухаммеде Али, о египетских фараонах и об американских астронавтах. Его интересовало всё, и обо всём он имел мнение — громкое, провокационное, часто невыносимое.

Феминистки его ненавидели, и было за что. Его высказывания о женщинах сегодня звучат как манифест пещерного человека. Он писал, что мужская сексуальность — это завоевание, что настоящий писатель должен быть хищником. При этом его романы полны сложных женских персонажей, а его репортажи демонстрируют поразительную эмпатию к людям любого пола. Противоречие? Мейлер состоял из противоречий.

Он умер в 2007 году в возрасте 84 лет, оставив после себя более 40 книг, два Пулитцера, репутацию главного литературного хулигана Америки и вопрос, на который никто так и не ответил: можно ли отделить искусство от художника? Должны ли мы? Мейлер бы сказал, что это глупый вопрос. Искусство и есть художник — со всем его безумием, жестокостью и величием.

Читать Мейлера сегодня — странный опыт. Его проза всё ещё обжигает, его репортажи всё ещё задают стандарт жанра, его провокации всё ещё работают. Но каждую страницу теперь сопровождает тень — история с ножом, женоненавистничество, непомерное эго. Может быть, в этом и суть: настоящая литература не бывает комфортной. Она должна царапать, кусать, оставлять шрамы. Мейлер это понимал лучше всех — и платил за это понимание, и заставлял платить других.

103 года со дня рождения человека, которого хочется одновременно прочитать и забыть. Нормальная реакция на ненормального гения.