Лента контента

Сто сорок четыре года назад в Дублине родился человек, который потратит жизнь на то, чтобы этот самый Дублин возненавидеть, покинуть и... написать о нём величайший роман XX века. Джеймс Августин Алоизиус Джойс — писатель, которого цитируют все, читали немногие, а дочитали до конца единицы. И это не оскорбление, а констатация факта: сам Джойс как-то заявил, что вложил в «Улисс» столько загадок, что литературоведам хватит на триста лет работы. Прошло сто — и они до сих пор не справились.

Давайте честно: Джойс был тем ещё типом. Родился 2 февраля 1882 года в многодетной семье, где отец пил, а деньги утекали быстрее, чем вода из дырявого ведра. Из всех детей (а их было десять, выжило семеро) именно Джеймс оказался самым упрямым и талантливым. Иезуитское образование научило его двум вещам: блестяще писать и яростно ненавидеть католическую церковь. Впрочем, и Ирландию он тоже не жаловал — в двадцать два года сбежал с возлюбленной Норой Барнакл в Европу и возвращался на родину только дважды, по острой необходимости.

Нора Барнакл заслуживает отдельного абзаца. Горничная из Голуэя, которая при первой встрече не знала, кто такой Ибсен, стала главной женщиной в жизни Джойса. Их первое свидание состоялось 16 июня 1904 года — и именно эту дату Джойс выбрал для действия «Улисса». Теперь весь мир празднует Блумсдэй, а поклонники романа наряжаются в эдвардианские костюмы и ходят по Дублину маршрутом Леопольда Блума. Романтика? Ещё какая. Особенно если знать, что письма Джойса к Норе были настолько откровенными, что их полностью опубликовали только в 1975 году. И поверьте, там такое, что покраснел бы даже интернет.

Первый сборник рассказов «Дублинцы» Джойс написал к двадцати пяти годам. Казалось бы — пятнадцать коротких историй о жизни ирландской столицы. Что может пойти не так? Всё. Издатели шарахались от книги как от чумы. Один потребовал убрать слово «кровавый», другой — все упоминания реальных дублинских заведений. Джойс отказался. Рукопись кочевала по издательствам девять лет, один тираж даже сожгли. Когда «Дублинцы» наконец вышли в 1914 году, первый тираж раскупался со скоростью черепахи с похмелья — 379 экземпляров за первый год.

Но Джойс уже работал над «Портретом художника в юности» — романом взросления, где автобиографический герой Стивен Дедал проходит путь от религиозного ребёнка до художника-бунтаря. Это была разминка. Проба пера перед главным безумием. Потому что дальше случился «Улисс».

«Улисс» — это семьсот страниц одного дня из жизни Дублина. 16 июня 1904 года. Рекламный агент Леопольд Блум просыпается, готовит жене завтрак, идёт на похороны, обедает, гуляет, размышляет о жизни, заходит в бордель и к полуночи возвращается домой. Всё. Никаких драконов, никаких убийств, никакого экшена. Просто человек проживает обычный день. Звучит скучно? Это как сказать, что «Мона Лиза» — просто портрет женщины без бровей.

Джойс писал «Улисса» семь лет, почти ослепнув в процессе (у него было около двадцати пяти операций на глазах за жизнь). Каждый эпизод романа соответствует песне из «Одиссеи» Гомера, имеет свой цвет, орган тела, стиль повествования и технику письма. Восемнадцатый эпизод — знаменитый монолог Молли Блум — написан без единого знака препинания на сорока страницах. Это поток сознания в чистом виде, и да, там много про секс.

Когда роман начали публиковать частями в американском журнале, разразился скандал. Книгу признали непристойной и запретили в США до 1933 года, в Британии — до 1936-го. Ирония в том, что судьи, выносившие вердикт, скорее всего, не осилили и первых ста страниц. Парижское издание 1922 года стало библиографической редкостью — контрабандисты провозили «Улисса» через границы, как наркотики. Эрнест Хемингуэй хвастался, что лично перевёз несколько экземпляров в США.

После «Улисса» Джойс мог бы остановиться. Но нет. Он потратил ещё семнадцать лет на «Поминки по Финнегану» — книгу, которую не понимает вообще никто. Это написано на языке, которого не существует: смесь английского, ирландского, латыни и ещё шестидесяти языков. Первая строчка — окончание последней. Текст закольцован. Джойс объяснял, что книга должна читаться вслух, как музыка. Критики до сих пор спорят: это гениальность или издевательство над читателем. Скорее всего, и то, и другое.

Влияние Джойса на литературу сложно переоценить. Поток сознания? Благодарите Джойса (и немного Вулф с Прустом). Модернизм? Без «Улисса» он был бы другим. Набоков называл роман величайшим достижением прозы XX века. Борхес признавался, что Джойс изменил его понимание того, что может быть литературой. Даже те, кто ненавидел его стиль — включая Вирджинию Вулф, которая назвала «Улисса» «творением рабочего-самоучки» — признавали его значимость.

Джойс умер в Цюрихе в 1941 году, в пятьдесят восемь лет, после операции на желудке. На похороны не пришёл ни один представитель ирландского правительства. Вдова отказалась от предложения перенести останки в Ирландию — страну, которую её муж так демонстративно покинул. Джойс лежит на цюрихском кладбище Флунтерн, рядом со статуей, изображающей его с сигаретой и книгой.

Сегодня «Улисс» стабильно входит в списки величайших романов всех времён. Его изучают в университетах по всему миру. Каждый год 16 июня тысячи людей отмечают Блумсдэй. И каждый год миллионы студентов начинают читать книгу и бросают где-то на третьей главе. Это нормально. Джойс писал не для удобства. Он писал, чтобы показать: литература может быть чем угодно. Может длиться один день и при этом вместить целую вселенную. Может быть непристойной и возвышенной одновременно. Может сломать все правила — и создать новые.

Полуслепой ирландец, живший на займы и переводы, изменил литературу навсегда. И если вы никогда не дочитывали «Улисса» до конца — это не ваша проблема. Это его победа.

Представьте себе писателя, который потратил семнадцать лет на книгу о событиях одного-единственного дня. Представьте человека, который был настолько близорук, что перенёс более двадцати операций на глазах, но при этом видел литературу так ясно, как никто до него. Сегодня, 2 февраля, исполняется 144 года со дня рождения Джеймса Джойса — ирландца, который перевернул представление о том, что вообще может быть романом, и заодно свёл с ума несколько поколений литературоведов.

Джойс — это тот парень, после которого писать «нормально» стало как-то неприлично. Он взял английский язык, встряхнул его как коктейль и подал в совершенно новой форме. И если вы думаете, что «Улисс» — это просто толстая книга про мужика, который гуляет по Дублину, то вы драматически недооцениваете масштаб безумия этого человека.

Родился наш герой в 1882 году в Дублине, в семье, которая знала лучшие времена. Отец Джойса был весёлым выпивохой, который умудрился промотать приличное состояние и оставить семью с десятью детьми в относительной бедности. Именно от папаши Джеймс унаследовал две вещи: любовь к хорошим историям и умение влезать в долги. Мать была набожной католичкой, и религия в семье Джойсов присутствовала в таких количествах, что юный Джеймс получил от неё стойкое отвращение к церкви на всю жизнь.

Образование Джойс получил у иезуитов — и надо отдать им должное, учили они качественно. Латынь, греческий, философия, теология — всё это потом всплывёт в его текстах с такой частотой, что читатели будут хвататься за энциклопедии. Но самое главное, что дали иезуиты — это дисциплину мысли и умение строить сложные конструкции. Без этого «Улисс» был бы просто кучей слов.

В двадцать два года Джойс совершил поступок, который определил всю его жизнь: он сбежал из Ирландии с женщиной по имени Нора Барнакл. Нора была горничной из Голуэя, малообразованной, но чертовски практичной. Она не читала книг своего мужа — и, честно говоря, правильно делала, потому что «Улисс» способен разрушить любые отношения. Но именно она стала прототипом Молли Блум и её знаменитого монолога, который заканчивается словом «да», повторённым столько раз, что это уже похоже на мантру.

Первый серьёзный удар Джойс нанёс литературному миру в 1914 году, опубликовав «Дублинцев» — сборник рассказов, который издатели отвергали десять лет. Почему? Потому что Джойс отказывался убирать названия реальных пабов и магазинов, а также некоторые слова, которые викторианская мораль считала неприличными. Слово «кровавый» в то время было почти ругательством. Представляете, какой скандал вызвал бы «Улисс», если бы его начали читать сразу?

«Портрет художника в юности» вышел в 1916 году и показал миру, что Джойс умеет не просто рассказывать истории, а залезать в голову персонажа и показывать, как там всё устроено. Поток сознания — техника, которую он позже доведёт до абсолюта — здесь уже присутствует, но ещё в приручённом виде. Это как демо-версия перед полноценным релизом безумия.

А потом случился «Улисс». Книга, которую писали семнадцать лет, запрещали в Америке и Британии, сжигали, изымали на таможне и называли то порнографией, то бессмысленным набором слов. Формально это история одного дня — 16 июня 1904 года — в жизни рекламного агента Леопольда Блума. Неформально — это энциклопедия всего, что можно сделать с языком, если снять с него все ограничения. Каждая из восемнадцати глав написана в своём стиле: одна как газетные заголовки, другая как пьеса, третья как катехизис в вопросах и ответах. Джойс будто поспорил сам с собой, что сможет писать вообще как угодно — и выиграл.

Кстати, 16 июня теперь официально называется «Блумсдэй» и отмечается по всему миру. В Дублине в этот день люди одеваются в костюмы начала века, ходят по маршруту Блума и читают вслух отрывки из романа. Это, пожалуй, единственный литературный праздник, где принято завтракать почками — потому что именно так начинается день главного героя.

После «Улисса» Джойс решил, что этого недостаточно, и следующие семнадцать лет посвятил «Поминкам по Финнегану» — книге, которую невозможно прочитать. Это не преувеличение: текст написан на языке, который Джойс изобрёл сам, смешав английский с десятками других языков. Там есть слова, которые не существуют ни в одном словаре, потому что он их выдумал. Зачем? Потому что мог. Потому что ему было интересно. Потому что он хотел передать структуру сна, где логика не работает.

Здоровье Джойса всю жизнь было отвратительным. Глаза отказывали настолько регулярно, что временами он диктовал текст, потому что не мог писать. Зубы пришлось удалить все до единого из-за инфекций. Живот мучил язвой. При этом он умудрялся пить как ирландец — то есть много и с удовольствием — и сохранять работоспособность, которой позавидовали бы здоровые люди.

Умер Джойс в 1941 году в Цюрихе, куда бежал от войны. Ему было всего пятьдесят восемь, и он так и не узнал, что станет одним из главных писателей двадцатого века. Не узнал, что «Улисс» войдёт во все списки величайших романов, что его будут изучать в каждом приличном университете мира, что целые институты посвятят себя расшифровке его текстов.

Влияние Джойса на литературу сравнимо с влиянием Эйнштейна на физику. После него писатели получили разрешение экспериментировать. Поток сознания, нелинейное повествование, игра с языком — всё это было и до Джойса, но он показал, как далеко можно зайти. Фолкнер, Вулф, Беккет, Набоков — все они так или иначе отвечали на вызов, который бросил этот полуслепой ирландец.

Если вы никогда не читали Джойса — начните с «Дублинцев». Там есть рассказ «Мёртвые», который заканчивается одним из самых красивых абзацев в английской литературе. Если осилите — переходите к «Портрету». А «Улисс»... ну, «Улисс» подождёт. Он никуда не денется. Он будет лежать на полке, толстый и пугающий, напоминая о том, что литература — это не только развлечение. Иногда это вызов. И Джеймс Джойс бросил его всем нам — сто сорок четыре года назад.

Если бы сегодня Норман Мейлер завёл Твиттер, его бы отменили за первые три твита. Драчун, скандалист, шестикратный муж, кандидат в мэры Нью-Йорка с программой отделения города от штата — и при всём этом один из величайших американских писателей XX века. Сегодня ему исполнилось бы 103 года, и это отличный повод поговорить о том, почему гениев иногда хочется придушить.

Мейлер родился 31 января 1923 года в Нью-Джерси в еврейской семье. Мать обожала его до безумия и вырастила с железобетонной уверенностью, что он — избранный. Спойлер: он в это поверил. В 18 лет поступил в Гарвард на инженерный факультет, но быстро понял, что строить мосты — это не его. Его дело — строить литературные империи и разрушать чужие репутации.

Вторая мировая война забросила молодого Мейлера на Филиппины. Там он насмотрелся достаточно, чтобы в 25 лет выпустить роман «Нагие и мёртвые» (The Naked and the Dead). Книга взорвала литературный мир как граната. Это была не очередная патриотическая жвачка про героизм американских парней — это был жёсткий, циничный, местами почти натуралистический текст о том, что война превращает людей в животных. Роман мгновенно стал бестселлером, а Мейлер — знаменитостью. Ему было 25, он был богат, востребован и абсолютно уверен, что может позволить себе всё. Это, как выяснилось позже, было и его суперсилой, и его проклятием.

Следующие два романа провалились с оглушительным треском. Критики, которые ещё вчера кричали о гении, радостно принялись его хоронить. Но Мейлер был не из тех, кто тихо уходит со сцены. Он изобрёл себя заново, создав жанр, который сегодня называют «новой журналистикой» или литературой факта. Идея была простой и гениальной: писать о реальных событиях с размахом романиста, с полным погружением в головы персонажей, с драматургией и метафорами.

«Армии ночи» (Armies of the Night, 1968) — это рассказ о марше на Пентагон против войны во Вьетнаме, в котором сам Мейлер участвовал, был арестован и провёл ночь в камере. Он написал об этом от третьего лица, называя себя «Мейлер», будто персонажа романа — тщеславного, пьяного, храброго и нелепого одновременно. Книга получила и Пулитцеровскую премию, и Национальную книжную премию. Критики были в замешательстве: это журналистика? Автобиография? Роман? Мейлер пожал плечами и забрал все награды.

«Песнь палача» (The Executioner's Song, 1979) стала его вторым Пулитцером. Тысяча страниц о Гэри Гилморе — убийце, который потребовал собственной казни и стал первым человеком, расстрелянным в США после десятилетнего моратория на смертную казнь. Мейлер взял интервью у всех: у родственников жертв, у семьи Гилмора, у адвокатов, у тюремщиков. Он создал полифонический портрет Америки, в которой смерть — это шоу, а убийца может стать знаменитостью. Книга читается как триллер, написанный Достоевским под спидами.

Но давайте о слоне в комнате. В 1960 году, пьяный и обкуренный на вечеринке, Мейлер ударил свою вторую жену Адель Моралес перочинным ножом, едва не убив её. Лезвие прошло в миллиметре от сердца. Адель отказалась выдвигать обвинения, Мейлер отделался условным сроком и психиатрическим наблюдением. Он продолжил писать, побеждать, получать премии. Эта история — чёрная дыра в его биографии, которую невозможно игнорировать и которую его поклонники до сих пор пытаются как-то объяснить или забыть.

Мейлер был женат шесть раз и имел девять детей от шести женщин. Он боксировал, режиссировал фильмы, баллотировался на пост мэра Нью-Йорка, постоянно лез в драки (однажды Гор Видал получил от него в челюсть на телевизионном шоу), писал о Мэрилин Монро, о Мухаммеде Али, о египетских фараонах и об американских астронавтах. Его интересовало всё, и обо всём он имел мнение — громкое, провокационное, часто невыносимое.

Феминистки его ненавидели, и было за что. Его высказывания о женщинах сегодня звучат как манифест пещерного человека. Он писал, что мужская сексуальность — это завоевание, что настоящий писатель должен быть хищником. При этом его романы полны сложных женских персонажей, а его репортажи демонстрируют поразительную эмпатию к людям любого пола. Противоречие? Мейлер состоял из противоречий.

Он умер в 2007 году в возрасте 84 лет, оставив после себя более 40 книг, два Пулитцера, репутацию главного литературного хулигана Америки и вопрос, на который никто так и не ответил: можно ли отделить искусство от художника? Должны ли мы? Мейлер бы сказал, что это глупый вопрос. Искусство и есть художник — со всем его безумием, жестокостью и величием.

Читать Мейлера сегодня — странный опыт. Его проза всё ещё обжигает, его репортажи всё ещё задают стандарт жанра, его провокации всё ещё работают. Но каждую страницу теперь сопровождает тень — история с ножом, женоненавистничество, непомерное эго. Может быть, в этом и суть: настоящая литература не бывает комфортной. Она должна царапать, кусать, оставлять шрамы. Мейлер это понимал лучше всех — и платил за это понимание, и заставлял платить других.

103 года со дня рождения человека, которого хочется одновременно прочитать и забыть. Нормальная реакция на ненормального гения.