Лента контента

Я раковина без жемчужин,
я дом, где не бывал жилец,
и мне рассвет уже не нужен —
я сам себе и шум, и жнец.

Кто положил меня на отмель,
кто гул вселенной в горло влил?
Я — выпуклая, темная подробность
того, что кто-то говорил

и не договорил. Над крышами
плывет латунная заря,
и воздух — будто кем-то слышанный,
но не дослушанный — горя

невидимым, прозрачным жаром,
стоит, как столп, как тишина
над крымским каменистым шаром,
где вечность каждому дана

по горсти — соли, света, гула.
И я беру свою. Беру.
И ничего не обмануло —
ни море с вечера к утру,

ни птица, павшая на палубу,
ни корабельная труба,
ни ласточка, что в горле плакала,
когда ломалась мне судьба.

О, как тяжел мой легкий короб!
Как узок мой широкий вход!
Я — гул, я — выдох, я — за коробом
еще не сказанных длиннот.

Приблизь меня к губам, прохожий,
дыши в меня — и ты поймешь:
я — речь, на раковину похожая,
и звук во мне — не мой. Чужой.

И оттого — родней и горше,
и оттого — звончей и злей.
Я — пустота. Но ты не больше,
чем шум прилива в горле ей.

И если кто-нибудь однажды
меня поднимет, и к виску
прижмет — он не услышит жажды,
он не услышит и тоску,

а только — медленное, длинное,
как выдох мраморных колонн,
как море, ставшее единственным,
как небо — в которое влюблен

тот, кто его уже не видит.
И это — больше, чем ответ.
И это — то, что не обидит
ни мертвых, ни живых. Ни свет

не обличит, ни мрак не спрячет.
Я — раковина. Я — простой
изгиб, в котором кто-то плачет,
и этот кто-то — голос мой.

Сад захлебнулся. Хлынуло. Косо
бьет по сирени, по лопухам.
Гром прокатился — и снова с откоса
ливень обрушился по слогам.

Капли — горстями, навзрыд, без оглядки,
в стекла, в жасмин, в водосточную жесть.
Мокрые ветки, как чьи-то догадки,
тычутся в раму: я здесь, я здесь!

Пахнет грозою, размякшей корою,
прелью, крапивой, июльской бедой.
Дом отсырел. И за каждой горою —
новая туча, чреватая мглой.

Свечку задуло сквозняком из сада.
Спичка чиркнула — и не зажглась.
В мокрой листве, в перепутанных кадрах
лета — дрожит наша поздняя связь.

Это пройдет. Это к завтраму схлынет.
Высохнут лужи. И солнце взойдет.
Но в эту минуту — ничто не остынет:
ни сад, ни ладонь, ни беспамятный год.

Слушай, как небо полощет рубаху
сада, и ведрами хлещет в окно.
Все, что мы прятали, — выдано, к праху,
вымокло, выболтано, прощено.

Ты сказал мне: «Прощай» — и не понял,
что прощаются только навек.
Я стояла. Часы на ладони
отмеряли последний наш век.

В коридоре — пальто и перчатки,
чей-то зонт, позабытый в углу.
Все как прежде. И только лопатки
сводит холодом. Стыну. Молчу.

Хорошо, что ты не оглянулся.
Хорошо, что не видел лица.
Чай остыл. Самовар захлебнулся.
За окном — ни конца, ни крыльца.

Я не плачу — мне не о чем плакать.
Я смотрю, как на белую дверь
оседает осенняя слякоть.
Ты ушел. Это значит — теперь

буду помнить и голос, и плечи,
и что ты, уходя, не солгал.
Это меньше всего человечье —
так уйти. Но и ты ведь устал.

Дверь не заперта. Скрипнет — и стихнет.
По ступеням — шаги в пустоту.
Если кто-то когда-то окликнет —
я на голос уже не приду.

Над городом — лиловый дым,
дрожат фонарные кометы.
Я снова молод и томим
тоской несбывшейся приметы.

Снег косо падает в провал
пустых, заплаканных проспектов.
Кто звал меня? Никто не звал.
И нет ни писем, ни ответов.

В витрине — мутный огонек,
буфетчик дремлет за стаканом.
А там, где улицы поток
свернул и тает за туманом, —

Она. В мехах. И снег на ней
не тает — стынет, как корона.
Из-под опущенных бровей —
два неба. Холодно. Бездонно.

Я знаю все. Я ждал ее
сто лет, и зим, и отпеваний.
И вот — пришла. И все — вранье:
и явь, и снег, и эти ставни.

Качнулась. Скрылась. Замело
ее следы. И только эхо
шагов — да талое стекло
витрин. Да чей-то смех. Помеха.

Стою. Курю. Часы бьют шесть.
А может, семь — кому есть дело.
Метель. И в этом что-то есть
неназванное. Оробело

я поднял ворот и побрел
туда, где гасли фонари,
где день, не начатый еще,
уже сгорел. Гори. Гори.

Золото Пунта

В Адене мальчик — тощий, шестипалый —
продал мне карту за осколок драхмы.
«Вот, — ткнул ногтем, — вот Пунт. Вот храм. Бывалый? —
ну, так ступай. А дальше — пальмы.

И — в пальмах — зверь. Не ходи.» И — сгинул.
Я развернул папирус: зной такой,
что буквы плыли — словно кто-то двинул
весь мир — и тот потек рекой.

Но разобрал: храм; зверь; и дерево мирры;
и надпись стертая: «Войди — умри — живи».
Забавный выбор. Половину мира
я пересек ради таких — в крови

начертанных загадок. Снарядил баркас —
матросов шестеро — и доктор мой, который
крестился при каждом шквале. В добрый час
мы вышли. Море — синее. И скоро —

семнадцать дней — и берег: рыжий, низкий.
Без птиц. Молчание — густое, как смола.
Мы высадились. След в песке — нелюдский:
широко в локоть — и как будто два крыла

по бокам ступни. Мой доктор сел.
А я — пошел. Три дня — лианы, духота —
и храм. Из камня черного; он цел —
стоял сквозь все века — и пустота

гудела в нем, как в раковине. Зверь
на крыше — из стекла зеленого — смотрел
устало. Не враждебно. Словно: верь —
я ждал тебя. Таков твой жребий и удел.

Я не вошел. Впервые. Взял монету
из пыли у порога — и назад.
Она горячая — не остывает к лету,
и к зиме — и вот мой тайный клад.

И зверь зеленый снится. И шепчу
во сне: «Войду». Но — утро. Порт. И мир —
обычный. Только жжет в кармане. Я молчу.
И Пунт далек. И Пунт — мой вечный тир.

Грезовая поэза

Весна! И я — весь в лиловом фраке
чувств! Апрель грассирует в каштанах.
Закат — как ломтик ананаса — в лаке
вечерних облаков. В моих карманах —

стихи! И каждый — звончайший из всех,
что были в мире и еще не были.
Я — Северянин! Мой капризный смех
сирень роняет! Птицы — обессилели

от зависти. Я пью весну — бокалом!
Без сахара, без льда — лишь чистый хмель
черемухи. Все прочее — банально!
Что — философия? Что — канитель

ученых споров? — Вздор! Когда весна
качает — как шампанское — аллеи,
когда рассвет прозрачен, как блесна,
и облака, как белые камеи, —

тогда я — гений! Гений без причин.
По праву мая. По закону сердца.
И каждый куст — мой преданный мужчина-
паж! И каждый луч — моя дверца

в грезарий, где все — сирень и ре-минор,
где нет зимы, где только — оттепели...

А впрочем — стоп. Вот муха. На забор
уселась — и грезы околели.

Весна? Весна.
А муха — это жизнь.
Которая грассировать — не хочет.
И я — снимаю лиловый — держись! —
фрак настроенья. Ем котлету. Хохочет

кухарка. Потому что — вот поэт,
а ест — как все. И в этом — нет позора.
Пускай! Весна! Ананас! Рассвет!
...Котлета — тоже — часть мажора.

НЕНАПИСАННОЕ ПИСЬМО

Я написала — и порвала.
Нет — не порвала: сожгла.
Нет — и не сожгла: а — в коробку
сунула — где нитка, игла,

пуговица (перламутровая,
от пальто — помнишь? — зимнего,
того, в котором — по Арбату —
мы шли), — и вот — среди незримого

хлама — четыре строчки. Все.
О тебе? Нет — не о тебе: о нас.
Нет — и не о нас — а о том,
как свет в абажуре — дрогнул — и погас.

Как ты — шел. Не ко мне. Мимо.
Мимо окон — мимо лет.
Подошвами по подошвам — неумолимо —
дней. (Ответа — нет.)

Не пошлю. Куда — посылать?
Адрес — ветер. Имя — прочерк.
Город — весь. Весь — наугад. Вспять
не идет — ни время, ни — почерк.

Тот — который ты узнал бы.
Крупный. В нажим. Весь — вразлет.
Даже через сто разлук — и жалоб.
Даже через — мертвый — лед.

Я — не плачу. (Плач — не мой масштаб.)
Мой масштаб — пожар. Кремень. — Странно:
от четырех строчек — целый штаб
мыслей — поднят. Рвано. Рано.

Коробку — на шкаф.
Иголку — в ткань.
Живем. Шьем.
Ни «прощай» — ни «встань».

Но если — когда-нибудь — кто-нибудь —
чужой — откроет коробку —
и вынет, из-под ниток, — суть:
четыре строчки — (горьких, робких —

нет, не робких: яростных, — в крик, — в бой —)
пусть знает:
я — писала. Все. Тебе. Одному.
Одному — из всех. Одному — собой.

...А письмо — живет.
Само собой. Без штемпеля. Без дат.
Ненаписанное — и посланное —
в ту темноту — откуда не шлют — назад.

ПОСЛЕ НЕЗНАКОМКИ

Она ушла. Стакан — не допит.
На скатерти — кольцо от дна.
И ресторанный мелкий ропот
качает — тяжко — как волна.

Ушла — и стало все обычным:
селедка, уксус, желтый чад.
И чей-то голос, безразличный,
бубнит про чей-то мертвый сад.

Я помню шелк. Я помню — что-то
еще. Но ускользает — вот —
как ускользает тень от шепота,
когда фонарь за тучу уйдет.

Нет — не за тучу. Гаснет просто.
Как гаснет все, чему — черед.
Официант (лицо — как тесто)
несет графин. И ночь идет.

Идет по улицам немытым,
по лужам, фонарям, мостам.
И я бреду — по следу стертому.
Но — верный. Верный тем следам,

которых нет. Которых не было.
Которые я сам придумал.
Но — помню: пахло чем-то — небом?
И шелком. И — туманом.

Не знаю, как назвать. Бывает —
слово есть, а рот — не тот.
Вино давно уже не греет.
Подсвечник оплывает, течет.

И каждый вечер, в час неведомый
(какой? назначенный? кому?),
я прихожу. Сажусь последним.
И жду. Один. В табачном дыму.

Она не явится. Я знаю.
Как знает тот, кто пьян давно:
наверняка. Бесповоротно.
Но стул — напротив. И — вино.

Пусть пуст стакан. Пусть скрипка фальшит.
Пусть мокрый снег идет — косой.
Я все равно — я знаю — дальше
стоит тот берег. И — покой.

И та — далекая — сквозная —
(не женщина, а — свет, а — дрожь) —
дышала здесь. Я это знаю.
А ты — не веришь? Ну и что ж.

Числослов

Числа спят в корнях деревьев,
в жилах рек, в костях холмов.
Я — считальщик, провиденец
незаписанных основ.

Два и три — враждуют. Тихо.
Пять — задумался. Молчит.
Семь летит куда-то мимо,
в небо синее стучит.

Я слыхал: земля ворочалась во сне —
тяжело, по-бабьи, охая на бок.
Камни считали друг друга в тишине.
Каждый камень был кому-то — знак.

Лебедиво! Лебедянье!
Над рекою — белый крик.
Я — будетлянин, я — сиянье,
я — ваш звездный черновик.

Число не врет. Не может врать.
Оно — до слова. До разлуки.
В нем семя, смерть и благодать,
и птица, сложенная в звуки.

Мне скажут: бредишь.
Да. Брежу.
Вода — и та бредет по камням.
Но я нашел — почти — межу
меж тем, что помню, и что — замню.

Удар. Числом. О стену лба.
Мир расщепился на осколки —
и я стоял, нема губа,
как зверь, запутавшийся в елке.

Три умножить на судьбу —
будет дерево. Береза.
Два разделить на борозду —
получишь небо. Или — слезы.

Я видел: ласточка чертила
дугу — и дуга была числом.
И в этом — правда. И — могила.
И бесконечность — за углом.

Грядущее считает нас.
А мы-то мнили — мы его.
Три-семь-один. Огромный глаз.
Не видящий — ничего.

Часы в пустой гостиной

Часы идут. Кому — не знаю.
Никто не ждёт, никто не спит.
А маятник — туда-сюда — качает
всю пустоту, что в доме стоит.

На скатерти — кольцо от чашки.
Ещё горячее. Ещё вчерашнее.
И штора — вздох; и тень — замашки
какой-то жизни, настоящее

которой было — да, наверно,
вот здесь, у этого окна.
Кто пил? Ушёл? И дверь — неверно
прикрыта. Щель. И тишина.

Я слышу, как скрипит паркетный
квадрат — четвёртый от стены.
Там половица — многолетний
свидетель чьей-то тишины.

А может — нет. Не тишины — а скуки,
такой, что ногти в кресло — вжать.
Часы идут. И чьи-то руки
забыли стрелку переставлять.

Они отстали. На двенадцать
минут. Или на целый год.
Кто разберёт? Мне — не добраться
до смысла; маятник — идёт.

И в этом ходе — монотонном,
как капля в жестяной таз, —
есть что-то страшно отдалённо
похожее на нас.

На нас — когда мы рядом сели
и не сказали ничего.
И чай остыл. И еле-еле
коснулись — пальца одного.

Часы идут. Гостиная пустая.
Но воздух — густ, как мёд в стекле.
И я стою, и я не знаю,
чей это дом. И на столе —

письмо. Без адреса. Раскрыто.
Но текст — размыт. Читать — не смочь.
Лишь подпись: что-то позабытое.
И в окнах — длинная, как нить, — ночь.

ДВОЙНОЕ

Мне нужно то, чего на свете нет.
Не свет, не тьма — а между ними.
Не голос, не молчанье — третий цвет,
которому не знаю имени.

Определись, — мне говорят. — Скажи!
А я — ни «да», ни «нет». Я — между.
Как тень свечи, которую — не жги —
она горит сама. Без надежды.

Люблю. И в том же вздохе — ненавижу.
Хочу — и отхожу. Молчу —
и говорю. Я Бога вижу —
и — не вижу. Шепчу:

— За что Ты дал мне двое глаз?
Одним — Тебя. Другим — пустыню.
Одним — рассвет. Другим — тот час,
когда рассвет становится полынью.

Двойное — все. Двойной — и я.
(Виновен. Не «виновата» — нет.)
Одна душа — как холод лезвия.
Другая — как его же свет.

И обе — я. И обе — не-я.
Не разделить. Не склеить. Не понять.
Стою — фонарь на черной воде — ничья.
Горю. Ни для кого. Опять.

Не жди. Я не приду. Не потому,
что не хочу — хочу, — но вдруг
я принесу с собой свою же тьму?
И тьма — тебя?.. Замкнется круг.

Горю. И этого — довольно.
Мне — не больно. Не больно.