Лента контента

Ночь в июне

Тише. Тише. Темный сад.
Ни огня, ни голоса.
Только — липы аромат,
только — мокрая роса.

Дышит ночь. И я дышу.
Где-то — трель. Замолкла. Вновь.
Я стою. Я не спешу.
Это нежность? Это кровь

бьется в горле, как ручей
под корнями, в глубине?
Сколько звезд! И без свечей
как светло, как странно мне.

Ветка тронула плечо
темной, ласковой рукой.
Мне не страшно. Горячо.
Пахнет мятой и рекой.

Ты не спишь? И я не сплю.
Между нами — темный сад,
и шиповник, и «люблю» —
что шепчу я невпопад,

потому что ночь — нема,
а слова — к чему слова?
Тише, тише — тишь сама
говорит — и я — жива.

Не зови меня. Не тронь.
Ночь длинна. И темный сад
пахнет мятой. И огонь
светляков горит впопад —

то погаснет, то блеснет,
как случайное «прости».
Кто-то ходит. Кто-то ждет.
Никого — и не найти.

Замирает. И — молчит.
Только звезды. Тишина.
Только сердце. Только стыд
нежности. И ночь. Одна.

Старый сад

В заброшенном саду — ни сторожа, ни пса.
Калитка сорвана, и через палисадник
проходят — кто захочет. Полоса
крапивы вдоль стены. Шиповник — как наладчик

неведомых границ — оплел забор
так крепко, что не вырвешь. Двадцать лет
здесь не было хозяев. Двадцать — спор
деревьев с пустотой. И — странный свет

в саду: не солнечный, а как бы изнутри,
из самих листьев, набухших соком мая.
Я постоял. Потом вошел. Смотри:
вот яблоня — кривая, не прямая,

а вывернутая, словно кто ее
схватил за крону — и крутнул. Но — жива.
И на ветвях — цветы. Ее бытье
не требует ни зрителя, ни слова.

Здесь сливы лопались, и никому
их мед гниющий не был нужен. Осы
вились. Трава стояла — по уму —
по пояс. Август, жар, и эти россыпи

упавших яблок — теплых, кислых — прели
в траве. И в этом гибельном тепле
жуки работали, и черви ели,
и жизнь кипела — в самом корневом узле.

Не красота — нет. Что-то большее.
Порядок, но — не наш. Чужой порядок,
где смерть плода — начало. Где гнилье —
есть почва. Где из самых беспорядков

выходит — строй. Иной. Не городской.
Не книжный. Тот, что был до нас — и будет.
Я вышел из калитки. За спиной
сад жил. Его — никто — не обессудит.

Не спрашивай, куда уходит свет,
когда закат за липами истает, —
он никуда не делся, просто — нет
его. И сад об этом — знает.

Ещё тепло. Ещё скамья хранит
твоё тепло — или своё; не важно.
И что-то в воздухе стоит — звенит? —
нет, тише: дышит. Еле. Влажно.

Сирень. Куда ж без ней. Она — везде,
она — как слух о счастье: неизбежна.
И отражается в стоячей, в той воде,
где лунный серп — и тот небрежно

прилёг на дно. Какая благодать —
вот это всё; и — невозможность
назвать. Ты пробуешь — и каждый раз
слова не те. Как будто осторожность

самой природы — в том, чтоб ускользать
от точных слов. Она — не против речи.
Она — против значений. Ей — сказать
достаточно жасмином. Этот вечер

пахнёт жасмином, мятой, чернозёмом,
дождём — вчерашним, тёплым, — и ещё
чем-то, чему я не найду — ну, что мне? —
ни имени. И — хорошо.

Так хорошо, что страшно шевельнуться.
Что если встану — и спугну?
И соловей — вот этот, справа — вдруг умолкнет,
и месяц выскользнет ко дну?

Сижу. Не шевелюсь. Дышу сиренью.
И сад стоит — огромный, тёмный, мой.
Не мой — ничей. Но в это воскресенье —
как будто мой. Как будто я — живой.

Как будто всё — не зря: ни этот вечер,
ни запах лип, ни эта тишина.
И соловей — поёт. И мне — навстречу
выходит из-за тучи — тишь — луна.

Солнце в ладонях

Я ловлю — я ловлю золотые лучи!
Они бьются в ладонях, как тёплые птицы.
Я несу их сквозь полдень — горячи, горячи! —
чтобы вечером дать им погаснуть — и слиться

с темнотой, с тишиной, с запоздалой звездой,
с той рекою, что пахнет — чем? — мятой и глиной.
Я нашёл этот мир. Он — горящий, простой.
Он — как яблоко. Спелый. С червивой серёдкой длинной.

Ну и пусть. Я кусаю. И сладко; и дрянь
эта мякоть — на вкус чуть подпорчена — впрочем,
кто откажется? Полдень. Июль. И герань
на окне покачнулась — а дальше, короче:

я стоял босиком на траве, и трава
была мокрой — от ливня? — нет, это роса, —
и казалось: вот-вот — зазвучат все слова,
все, которые прятались где-то; леса

их хранили. И реки. И камни у рек.
И стрекозы — да, да, — стрекозиные крылья
знают больше, чем знает любой человек
про мгновенье. Про хрупкость. Про нежное усилье

быть — живым. Просто — быть. Удержаться — на свету.
Не погаснуть, как спичка, от ветра случайного.
Я ловлю эти блики. Я их — не найду.
Но ловлю. Потому что — что может быть тайнее

золотого луча, что скользит по руке
и уходит — куда? — в никуда, в ерунду,
в то, что завтра забудешь. А он — вдалеке —
всё горит. Я за ним. Я иду.

Люблю грозу — но не в начале.
В конце. Когда уже — прошло,
и воздух пахнет, как в подвале:
сырой, тяжёлый — но светло.

Светло! — вот что необъяснимо.
Только что — мрак, хлестало в дверь,
дубы ломались, и — незримо —
менялось всё. А ты теперь

стоишь на крыльце. Босиком.
Трава — по щиколотку в луже.
И этот запах — не знаком,
хоть знаешь: он — снаружи, снаружи,

а кажется — изнутри. Из лёгких.
Как будто ты сам — отгремел,
сам молнией по тёмным стёклам
хлестнул — и вот: оцепенел.

Кузнечик.

Маленький, зелёный.
Сидит на перилах — цел.
Он тоже, видимо, гружёный
каким-то опытом. Сидел

всю эту бурю — где? под крышей?
под тем листом? в какой щели? —
не важно. Выжил. Дышит. Слышит,
как капли — с клёна — до земли.

А я — что я? Стою. Мне сорок.
Или не сорок — бог с ним, с возрастом.
Мне гроза была — как сорок сороков
колоколов: торжественно, но — поздно.

Поздно — в том смысле, что раньше
я выбегал. Под ливень — в поле.
Орал. Смеялся. Был — бесстрашней.
А нынче — крыльцо. Босые ноги в соли

вчерашнего пота. Чай на столе.
И мысль — не мысль, а так — скольженье:
как хорошо — на этой вот земле,
именно здесь, в моём несовершенстве,

стоять. Смотреть на лужу. Видеть — дно.
В нём — облако. В облаке — стрекоза.
А дальше — то, чему названья нет. Одно —
я знаю точно: после грозы — глаза

видят иначе. Резче. Каждый лист —
отдельный. Каждый — свой.
И воздух — чист.

Так чист, что стыдно — выдохнуть.

Жук на тропе

Я жука нашёл у тропки —
на спине лежал, в хвоинках,
шевеля ногами. Робкий
шестиногий механизм,
разлаженный и мокрый.

Бронзовый — с прозеленью, с отливом.
Панцирь, точно старый орех.
Глаза — два зерна; не злые, не тоскливые.
Просто — два зерна. Без помех.

Я стоял. Он барахтался. С минуту.
Две. И я подумал вот о чём:
он не знает ни тоски, ни смуту,
ни того, что мы зовём «потом».

Нет у жука ни памяти, ни плана.
Нет вчера. И «завтра» — тоже нет.
Есть хвоинки, запах утра — рано,
и тепло, и мокрый рыжий свет.

А ведь это, может быть, и есть
та нехитрая, та дикая наука:
не желать того, чего не съесть,
и не звать по имени разлуку.

Мир жука — не мал. Он — точен.
В нём — ни лишнего, ни зряшного куска.
Каждый корень, каждый камень — прочен,
каждая росинка — высока.

Это мы — с нашими домами,
с нашей жадностью, с тоской —
всё мельчим. А жук — над нами.
Он — огромен. Он — простой.

Я поставил жука на ноги.
Он качнулся, замер — и пошёл.
Медленно, как будто по дороге,
что давно знакома. Хорошо.

Шёл — куда? Не думая — куда.
Ёлка. Мох. Сосна. Черника.
Жизнь его — труда, труда, труда,
и ни жалобы, и ни крика.

А я пошёл своей тропой — по хвое,
мимо ёлок, мимо пней. День стоял
огромный, нелюдимый, но — живое
всё вокруг гудело. Лес дышал.

Жук пропал. А я — не пропадал.
Пока — не пропадал.

Трава

Я наклонился к траве — и в каждой капле
увидел солнце; маленькое, слепое,
как зеркальце, забытое — нет, не в храме —
а проще: в мастерской. Утро — такое,

когда ещё — можно — не торопиться.
Земля тепла; и воздух тяжёл от влаги.
Жук ползёт по стеблю. Серьёзны лица
у тех, кто мал, — как у писца на бумаге,

чертящего — каждую — букву. Жук
не знает, что он — жук. Трава не ведает,
что — трава. И в этом незнании — вдруг —
не пустота; а полнота — и следует

ей — довериться. Ибо: назовёшь — и вот
уже не роса, а «роса»; и утро —
мельче, чем было; и жук — уже не ползёт —
а изображает. Слово — каутра —

обжигает то, что — хотело назвать.
Мы — такие: нам — без имени — пусто.
А трава — молчит. И в молчании — знать
того, что — старше — языка. Чувство —

нет; не чувство — а — то, что было — до:
до слов, до «я», до первого вздоха.
Корень — во тьме; макушка — на свету. Дно
земли — и небо — для неё — не эпоха,

а — всё — сразу. Ей — довольно — расти.
Ни памятника не нужно ей, ни славы.
Мы — помним — и потому — горим. Спасти
нас — может — только — то — чего — дубравы

и травы — не теряли: тишина.
Я отнимаю ладонь. На пальцах — влага
и запах земли — тот, чья глубина
старше меня. Из каждого оврага,

из каждой борозды — он — тот же: сырой,
тёплый, дремучий — запах всего живого.
Мы строим храмы — и — рушим. А трава — стой —
стоит — и зеленеет. Слово — слóво —

а трава — молчит. И в капле росы
горит — слепое — маленькое — солнце.
И это — больше — чем все наши — весы
добра и зла. — Жук — добрался — до донца

стебля — и замер. Утро — длится. — Тишь.
Я — выпрямляюсь. Трава — не заметила.