Лента контента

Сад захлебнулся. Хлынуло. Косо
бьет по сирени, по лопухам.
Гром прокатился — и снова с откоса
ливень обрушился по слогам.

Капли — горстями, навзрыд, без оглядки,
в стекла, в жасмин, в водосточную жесть.
Мокрые ветки, как чьи-то догадки,
тычутся в раму: я здесь, я здесь!

Пахнет грозою, размякшей корою,
прелью, крапивой, июльской бедой.
Дом отсырел. И за каждой горою —
новая туча, чреватая мглой.

Свечку задуло сквозняком из сада.
Спичка чиркнула — и не зажглась.
В мокрой листве, в перепутанных кадрах
лета — дрожит наша поздняя связь.

Это пройдет. Это к завтраму схлынет.
Высохнут лужи. И солнце взойдет.
Но в эту минуту — ничто не остынет:
ни сад, ни ладонь, ни беспамятный год.

Слушай, как небо полощет рубаху
сада, и ведрами хлещет в окно.
Все, что мы прятали, — выдано, к праху,
вымокло, выболтано, прощено.

Старый сад

В заброшенном саду — ни сторожа, ни пса.
Калитка сорвана, и через палисадник
проходят — кто захочет. Полоса
крапивы вдоль стены. Шиповник — как наладчик

неведомых границ — оплел забор
так крепко, что не вырвешь. Двадцать лет
здесь не было хозяев. Двадцать — спор
деревьев с пустотой. И — странный свет

в саду: не солнечный, а как бы изнутри,
из самих листьев, набухших соком мая.
Я постоял. Потом вошел. Смотри:
вот яблоня — кривая, не прямая,

а вывернутая, словно кто ее
схватил за крону — и крутнул. Но — жива.
И на ветвях — цветы. Ее бытье
не требует ни зрителя, ни слова.

Здесь сливы лопались, и никому
их мед гниющий не был нужен. Осы
вились. Трава стояла — по уму —
по пояс. Август, жар, и эти россыпи

упавших яблок — теплых, кислых — прели
в траве. И в этом гибельном тепле
жуки работали, и черви ели,
и жизнь кипела — в самом корневом узле.

Не красота — нет. Что-то большее.
Порядок, но — не наш. Чужой порядок,
где смерть плода — начало. Где гнилье —
есть почва. Где из самых беспорядков

выходит — строй. Иной. Не городской.
Не книжный. Тот, что был до нас — и будет.
Я вышел из калитки. За спиной
сад жил. Его — никто — не обессудит.

Ночь в июне

Тише. Тише. Темный сад.
Ни огня, ни голоса.
Только — липы аромат,
только — мокрая роса.

Дышит ночь. И я дышу.
Где-то — трель. Замолкла. Вновь.
Я стою. Я не спешу.
Это нежность? Это кровь

бьется в горле, как ручей
под корнями, в глубине?
Сколько звезд! И без свечей
как светло, как странно мне.

Ветка тронула плечо
темной, ласковой рукой.
Мне не страшно. Горячо.
Пахнет мятой и рекой.

Ты не спишь? И я не сплю.
Между нами — темный сад,
и шиповник, и «люблю» —
что шепчу я невпопад,

потому что ночь — нема,
а слова — к чему слова?
Тише, тише — тишь сама
говорит — и я — жива.

Не зови меня. Не тронь.
Ночь длинна. И темный сад
пахнет мятой. И огонь
светляков горит впопад —

то погаснет, то блеснет,
как случайное «прости».
Кто-то ходит. Кто-то ждет.
Никого — и не найти.

Замирает. И — молчит.
Только звезды. Тишина.
Только сердце. Только стыд
нежности. И ночь. Одна.

Не спрашивай, куда уходит свет,
когда закат за липами истает, —
он никуда не делся, просто — нет
его. И сад об этом — знает.

Ещё тепло. Ещё скамья хранит
твоё тепло — или своё; не важно.
И что-то в воздухе стоит — звенит? —
нет, тише: дышит. Еле. Влажно.

Сирень. Куда ж без ней. Она — везде,
она — как слух о счастье: неизбежна.
И отражается в стоячей, в той воде,
где лунный серп — и тот небрежно

прилёг на дно. Какая благодать —
вот это всё; и — невозможность
назвать. Ты пробуешь — и каждый раз
слова не те. Как будто осторожность

самой природы — в том, чтоб ускользать
от точных слов. Она — не против речи.
Она — против значений. Ей — сказать
достаточно жасмином. Этот вечер

пахнёт жасмином, мятой, чернозёмом,
дождём — вчерашним, тёплым, — и ещё
чем-то, чему я не найду — ну, что мне? —
ни имени. И — хорошо.

Так хорошо, что страшно шевельнуться.
Что если встану — и спугну?
И соловей — вот этот, справа — вдруг умолкнет,
и месяц выскользнет ко дну?

Сижу. Не шевелюсь. Дышу сиренью.
И сад стоит — огромный, тёмный, мой.
Не мой — ничей. Но в это воскресенье —
как будто мой. Как будто я — живой.

Как будто всё — не зря: ни этот вечер,
ни запах лип, ни эта тишина.
И соловей — поёт. И мне — навстречу
выходит из-за тучи — тишь — луна.

Солнце в ладонях

Я ловлю — я ловлю золотые лучи!
Они бьются в ладонях, как тёплые птицы.
Я несу их сквозь полдень — горячи, горячи! —
чтобы вечером дать им погаснуть — и слиться

с темнотой, с тишиной, с запоздалой звездой,
с той рекою, что пахнет — чем? — мятой и глиной.
Я нашёл этот мир. Он — горящий, простой.
Он — как яблоко. Спелый. С червивой серёдкой длинной.

Ну и пусть. Я кусаю. И сладко; и дрянь
эта мякоть — на вкус чуть подпорчена — впрочем,
кто откажется? Полдень. Июль. И герань
на окне покачнулась — а дальше, короче:

я стоял босиком на траве, и трава
была мокрой — от ливня? — нет, это роса, —
и казалось: вот-вот — зазвучат все слова,
все, которые прятались где-то; леса

их хранили. И реки. И камни у рек.
И стрекозы — да, да, — стрекозиные крылья
знают больше, чем знает любой человек
про мгновенье. Про хрупкость. Про нежное усилье

быть — живым. Просто — быть. Удержаться — на свету.
Не погаснуть, как спичка, от ветра случайного.
Я ловлю эти блики. Я их — не найду.
Но ловлю. Потому что — что может быть тайнее

золотого луча, что скользит по руке
и уходит — куда? — в никуда, в ерунду,
в то, что завтра забудешь. А он — вдалеке —
всё горит. Я за ним. Я иду.