Лента контента

Из оригинала Анны Ахматовой «Песня последней встречи»:

«Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.
<...>
Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем.»

* * *

И теперь, если ветер осенний
вдруг качнет обнаженный плетень,
я считаю все те же ступени —
их по-прежнему три. Только тень

стала гуще, и дом опустелый
смотрит черными окнами в сад.
Я на левую руку, несмело,
надеваю перчатку — назад,

как тогда, все перепутав со страху...
Только некому больше шептать
«Умри со мною». И тянет к оврагу,
и нельзя ни вернуть, ни догнать.

Это — после последней той встречи.
Это — память, и ей не перечь.
Догорели бесслезные свечи.
А казалось — им вечно гореть.

Опять над городом — лиловый,
тяжелый, предвечерний дым.
И снова я, к тебе готовый,
стою бездомным и седым.

Фонарь качнется — и качнется
вся улица, как пьяный плот.
И кто-то в сумраке смеется,
и кто-то за руку берет.

Ты обещала. Ты молчала.
Ты проходила, не дыша.
И в снежной мгле берет начало
моя бессонная душа.

В трактире, чадном и угарном,
скрипач выводит свой мотив,
и газ дрожит огнем янтарным,
кого-то к гибели склонив.

А там, за вьюгой, за домами,
за белым кружевом окна —
Ты, недостижная, веками
плывешь, как сон, как тишина.

И я иду. И снег слепою
рукой бросает мне в лицо.
И замыкается с тобою
кольца холодное кольцо.

Здесь время каменеет на весу,
и купол — выдох, пойманный в граните.
Я тяжесть колоннады не несу —
она сама стоит на черной нити

отвеса, что от Бога до земли
протянут вертикально и сурово.
Каменотесы за день возвели
не свод, не храм — продленной мысли слово.

Из воздуха, из выгиба, из «пусть»,
из ласточкина росчерка на своде
рождается тяжелая, как грусть,
и легкая, как зов, — тоска о роде

людском, что строит, зная наперед:
обрушится. И все-таки — возводит.
И камень безымянного не ждет,
но в нем, немом, бессмертие бродит.

Я выйду. Площадь. Иней. Голоса.
И голубь, как пушинка, неуместен.
А там, вверху, незрячие глаза
у статуй — и они древнее песен.

Сад захлебнулся. Хлынуло. Косо
бьет по сирени, по лопухам.
Гром прокатился — и снова с откоса
ливень обрушился по слогам.

Капли — горстями, навзрыд, без оглядки,
в стекла, в жасмин, в водосточную жесть.
Мокрые ветки, как чьи-то догадки,
тычутся в раму: я здесь, я здесь!

Пахнет грозою, размякшей корою,
прелью, крапивой, июльской бедой.
Дом отсырел. И за каждой горою —
новая туча, чреватая мглой.

Свечку задуло сквозняком из сада.
Спичка чиркнула — и не зажглась.
В мокрой листве, в перепутанных кадрах
лета — дрожит наша поздняя связь.

Это пройдет. Это к завтраму схлынет.
Высохнут лужи. И солнце взойдет.
Но в эту минуту — ничто не остынет:
ни сад, ни ладонь, ни беспамятный год.

Слушай, как небо полощет рубаху
сада, и ведрами хлещет в окно.
Все, что мы прятали, — выдано, к праху,
вымокло, выболтано, прощено.

Ты сказал мне: «Прощай» — и не понял,
что прощаются только навек.
Я стояла. Часы на ладони
отмеряли последний наш век.

В коридоре — пальто и перчатки,
чей-то зонт, позабытый в углу.
Все как прежде. И только лопатки
сводит холодом. Стыну. Молчу.

Хорошо, что ты не оглянулся.
Хорошо, что не видел лица.
Чай остыл. Самовар захлебнулся.
За окном — ни конца, ни крыльца.

Я не плачу — мне не о чем плакать.
Я смотрю, как на белую дверь
оседает осенняя слякоть.
Ты ушел. Это значит — теперь

буду помнить и голос, и плечи,
и что ты, уходя, не солгал.
Это меньше всего человечье —
так уйти. Но и ты ведь устал.

Дверь не заперта. Скрипнет — и стихнет.
По ступеням — шаги в пустоту.
Если кто-то когда-то окликнет —
я на голос уже не приду.

Над городом — лиловый дым,
дрожат фонарные кометы.
Я снова молод и томим
тоской несбывшейся приметы.

Снег косо падает в провал
пустых, заплаканных проспектов.
Кто звал меня? Никто не звал.
И нет ни писем, ни ответов.

В витрине — мутный огонек,
буфетчик дремлет за стаканом.
А там, где улицы поток
свернул и тает за туманом, —

Она. В мехах. И снег на ней
не тает — стынет, как корона.
Из-под опущенных бровей —
два неба. Холодно. Бездонно.

Я знаю все. Я ждал ее
сто лет, и зим, и отпеваний.
И вот — пришла. И все — вранье:
и явь, и снег, и эти ставни.

Качнулась. Скрылась. Замело
ее следы. И только эхо
шагов — да талое стекло
витрин. Да чей-то смех. Помеха.

Стою. Курю. Часы бьют шесть.
А может, семь — кому есть дело.
Метель. И в этом что-то есть
неназванное. Оробело

я поднял ворот и побрел
туда, где гасли фонари,
где день, не начатый еще,
уже сгорел. Гори. Гори.

За плетнем, где репейник колкий,
где гусиный белеет пух,
старой бабкиной свечкой тонкой
догорает береза вслух.

Догорает — листом, не пламенем,
не свечой, а сквозным огнем,
и стоит она тихим памятником
над покинутым пустырем.

Я пришел. Постоял. Поклонился.
Края шапки коснулся рукой.
Где ты, дед мой, что в ней молился
и пугал воробьев клюкой?

Где ты, бабка, чьи теплые ладони
пахли хлебом, дровами, золой?
Где вы, горницы, окна, иконы,
и под лавкою кот рябой?

*

Никого. Лишь синица свистнула,
да пугливо метнулся плот
облаков — и в пруду расплыснулась
та же осень, что и в тот год,

когда я уезжал — в город каменный,
в шум трамвайный, в чужой ночлег,
оставляя за пыльной заставою
и плетень, и березы снег.

Город выпил меня — до донышка.
Город ввел меня — до угла.
А родная моя сторонушка
без меня — росла, отцвела.

*

Ладно. Сяду на бугорочек.
Достану кисет — да и закурю.
Над пустырем, над цветочком одиноким
выпущу синюю полосу.

Пусть она пойдет — за рекою,
по-над лугом, в туман, в овраг,
к деду — за мокрой травою,
к бабке — на дальний шлях.

Пусть им скажет: жив-здоров, не пьяница,
то есть пьяница, но не злой,
и о вас, родимые, печалится,
и приехал — да опоздал.

*

Эй, береза, моя ты белая,
моя горькая, моя седая,
ты прости — что душа сгорелая,
ты прости — что чужой приехал,

что вернулся — не тем мальчишкою,
не с гармошкою, не с весной,
а с потертой своей котомкою
да с протертой своей строкой.

Я еще постою. Помолчу с тобой.
До заката. До первых звезд.
А потом — попрощаюсь, родимая,
и уйду — на последний поезд.

Не пиши. Молчи. Молчи!
Не зови — на ветру свечи
не горят. Не горит — ничье.
Не зови. Не мое. Мое —

дым над крышей, и крыша — снег,
и под снегом — забытый смех,
и под смехом — глухой, как лед,
не сегодняшний — давний год.

Не пиши. Не проси. Не плачь.
Я — не нянька, не ключ, не врач,
не рукав — на твое плечо,
не над крышкою — горячо

расплеснувшийся самовар.
Я — пожар. Я — пожар. Пожар —
на семи на чужих ветрах,
на семи на семи кострах,

на семи — деревянных — мостах
над водой, что несет впотьмах
и листву, и слова, и нас —
в тот единственный, поздний час,

когда — некому уж сказать,
и не страшно уже отдать
ни лица, ни руки, ни рта,
ни последнего — ни — листа.

*

Не пиши! Я — глуха к словам.
Я — раздам. Раздарю — раздам! —
по краям, по чужим домам,
по чужим, по чужим — губам,

по непрошеным, по семи —
не моим, не моим, не моим
самоварам, дворам, дверям,
перекошенным якорям —

облаков над моей рекой,
над чужою моей строкой,
над случайной моей судьбой —
раздарю. И — пойду домой.

*

Дом? — Какой? — У меня — нет дома.
Есть — окно. И в окне — солома
рыжей осени, рваный шелк
облетающих нищих елк,

есть — порог, и над ним — звезда,
та, что светит туда-сюда,
не моя, не твоя, ничья,
как — последняя — вся моя

тишина перед самым сном.
Не пиши. Я молчу о том,
о чем — некому уж сказать.
Не пиши.
Дай — додышать.

Эй,
асфальт!
Ты — сволочь гладкая,
ты — лощеный,
ты — в пиджаке.
По тебе
прошел я с лопаткою,
с кровью
на правом виске.

Город.
Железо.
Гудок.
И — точка.

А дальше — бегом, бегом —
до площади,
где трамвай,
как раненая бабочка,
бьется
провисшим
крылом-проводом
об столбы,
об афишные тумбы,
об мокрый
лоснящийся пах
асфальта,
об руки прохожих,
спешащих
с портфелями
в скверы,
в конторы,
в продмаги,
в никуда —
в самый вкусный,
самый
полезный из адов!

Я
кричу.
Не слышит никто.

Гражданин в шляпе —
кивает.
Гражданка в перчатках —
плывет.
Милиционер —
регулирует, важный,
как римский сенатор
на пенсии.
А я —
с лопатой,
в грязи по колено,
в краске,
в известке,
с ведром на плече —
я
что? я —
бесплатное приложение
к этой
расчудесной
витринной
речи!

Стоп.

Думаю: ладно.
Выдохну. Покурю.
Достану из кармана
комок махорки,
спичку,
плевок,
и себя самого —
в три погибели,
на корточках,
у чугунной решетки
над теплой
котельной
душой
города.

Город,
ты — мой.
Я тебя
не отдам.
Ни биржевику,
ни поэту-эстету,
ни той,
что в шелка
закутала спину
и едет
на
антикварном
взлете
daimler-Бенце.

Город,
я — твой
каменщик,
штукатур,
кровельщик,
звонарь,
кочегар,
я
твой нерв,
твой кулак,
твой охрипший
фабричный
хрип.

И потому —
счет.
Город,
дай счет.
За сапоги — раз.
За надежду — два.
За мою
не дожитую
до тридцати
голову —
круглую сумму, прошу,
с приплатой
за каждое
мутное
утро,
когда
я вставал
не с той
ноги,
с той стороны
кровати,
где кровать
была —
доской.

Ты
не ответишь.

Ладно.
Пойду —
строить тебя
дальше.
С лопаткой.
С руганью.
С песней —
кривой,
не оркестровой,
с гудящей,
как провод
под током,
с той, что —
не для салона,
а для
живого,
для
двуногого,
для
утреннего,
для
рабочего
уха!

Числослов

Числа спят в корнях деревьев,
в жилах рек, в костях холмов.
Я — считальщик, провиденец
незаписанных основ.

Два и три — враждуют. Тихо.
Пять — задумался. Молчит.
Семь летит куда-то мимо,
в небо синее стучит.

Я слыхал: земля ворочалась во сне —
тяжело, по-бабьи, охая на бок.
Камни считали друг друга в тишине.
Каждый камень был кому-то — знак.

Лебедиво! Лебедянье!
Над рекою — белый крик.
Я — будетлянин, я — сиянье,
я — ваш звездный черновик.

Число не врет. Не может врать.
Оно — до слова. До разлуки.
В нем семя, смерть и благодать,
и птица, сложенная в звуки.

Мне скажут: бредишь.
Да. Брежу.
Вода — и та бредет по камням.
Но я нашел — почти — межу
меж тем, что помню, и что — замню.

Удар. Числом. О стену лба.
Мир расщепился на осколки —
и я стоял, нема губа,
как зверь, запутавшийся в елке.

Три умножить на судьбу —
будет дерево. Береза.
Два разделить на борозду —
получишь небо. Или — слезы.

Я видел: ласточка чертила
дугу — и дуга была числом.
И в этом — правда. И — могила.
И бесконечность — за углом.

Грядущее считает нас.
А мы-то мнили — мы его.
Три-семь-один. Огромный глаз.
Не видящий — ничего.

ПОСЛЕ НЕЗНАКОМКИ

Она ушла. Стакан — не допит.
На скатерти — кольцо от дна.
И ресторанный мелкий ропот
качает — тяжко — как волна.

Ушла — и стало все обычным:
селедка, уксус, желтый чад.
И чей-то голос, безразличный,
бубнит про чей-то мертвый сад.

Я помню шелк. Я помню — что-то
еще. Но ускользает — вот —
как ускользает тень от шепота,
когда фонарь за тучу уйдет.

Нет — не за тучу. Гаснет просто.
Как гаснет все, чему — черед.
Официант (лицо — как тесто)
несет графин. И ночь идет.

Идет по улицам немытым,
по лужам, фонарям, мостам.
И я бреду — по следу стертому.
Но — верный. Верный тем следам,

которых нет. Которых не было.
Которые я сам придумал.
Но — помню: пахло чем-то — небом?
И шелком. И — туманом.

Не знаю, как назвать. Бывает —
слово есть, а рот — не тот.
Вино давно уже не греет.
Подсвечник оплывает, течет.

И каждый вечер, в час неведомый
(какой? назначенный? кому?),
я прихожу. Сажусь последним.
И жду. Один. В табачном дыму.

Она не явится. Я знаю.
Как знает тот, кто пьян давно:
наверняка. Бесповоротно.
Но стул — напротив. И — вино.

Пусть пуст стакан. Пусть скрипка фальшит.
Пусть мокрый снег идет — косой.
Я все равно — я знаю — дальше
стоит тот берег. И — покой.

И та — далекая — сквозная —
(не женщина, а — свет, а — дрожь) —
дышала здесь. Я это знаю.
А ты — не веришь? Ну и что ж.

Камни Киммерии

Камни не помнят нас. Это мы — приписываем камням
нашу тоску по вечности, наш торопливый страх.
Базальт молчит. Но мы молчать не в силах,
и потому — заговариваем прах.

Полдень.
Июль.
Коктебель.

Холмы — оранжевые, точно обожженные в горне,
и глина лопается по краям оврагов,
как кожа на ладонях старика.
Кара-Даг оскалился — не зло, не добродушно — никак.
Ему все равно. И это — нестерпимо.

Море сегодня — оловянное. Тяжелое. Без блеска.
Натянутая кожа барабана,
по которому никто не бьет.
Ни ветра. Ни волны. Лишь ленивый, хриплый вздох
у кромки, где песчаник — мокрый, темный —
подставляет горло пене.

Я сел на выступ. Обжигает.
Рыжая глина — как охра на палитре,
что засохла в мастерской, забытая с весны.
И — не думал. Нет. Не думал. Пребывал,
как пребывает камень, ящерица, зной.

Здесь Одиссей, быть может, правил к берегу —
да нет, не здесь, здесь мелко, — но какая разница:
мы все равно не знаем, мы — гадаем,
мы — населяем бухты мифами, как моллюсками.
Здесь тавры жгли огни. Для жертвы. Для луны.
Здесь генуэзец ставил башню — и забыл зачем.
И от всего — от жертв, от башен, от триер —
остались камни.

Только камни.

Полынь. Дрожащий воздух. Цикады —
их звон похож на звон в ушах,
когда долго молчишь один
и не с кем перекинуться — ни словом, ни взглядом.

Я мог бы рисовать. Акварель — вот она,
в холщовой сумке, рядом.
Но зачем рисовать то, что и так — есть?
Зачем удваивать молчание?

Вечером — уйду. Тропой вдоль моря,
мимо бухты Тихой, мимо мертвых лоз.
И от меня — что? След? Едва ли.
Не глубже ящеричьего.

Но я — сидел. Дышал. Молчал с горой.
И этого — довольно.
Этого — ничье.