Лента контента

Числослов

Числа спят в корнях деревьев,
в жилах рек, в костях холмов.
Я — считальщик, провиденец
незаписанных основ.

Два и три — враждуют. Тихо.
Пять — задумался. Молчит.
Семь летит куда-то мимо,
в небо синее стучит.

Я слыхал: земля ворочалась во сне —
тяжело, по-бабьи, охая на бок.
Камни считали друг друга в тишине.
Каждый камень был кому-то — знак.

Лебедиво! Лебедянье!
Над рекою — белый крик.
Я — будетлянин, я — сиянье,
я — ваш звездный черновик.

Число не врет. Не может врать.
Оно — до слова. До разлуки.
В нем семя, смерть и благодать,
и птица, сложенная в звуки.

Мне скажут: бредишь.
Да. Брежу.
Вода — и та бредет по камням.
Но я нашел — почти — межу
меж тем, что помню, и что — замню.

Удар. Числом. О стену лба.
Мир расщепился на осколки —
и я стоял, нема губа,
как зверь, запутавшийся в елке.

Три умножить на судьбу —
будет дерево. Береза.
Два разделить на борозду —
получишь небо. Или — слезы.

Я видел: ласточка чертила
дугу — и дуга была числом.
И в этом — правда. И — могила.
И бесконечность — за углом.

Грядущее считает нас.
А мы-то мнили — мы его.
Три-семь-один. Огромный глаз.
Не видящий — ничего.

ПОСЛЕ НЕЗНАКОМКИ

Она ушла. Стакан — не допит.
На скатерти — кольцо от дна.
И ресторанный мелкий ропот
качает — тяжко — как волна.

Ушла — и стало все обычным:
селедка, уксус, желтый чад.
И чей-то голос, безразличный,
бубнит про чей-то мертвый сад.

Я помню шелк. Я помню — что-то
еще. Но ускользает — вот —
как ускользает тень от шепота,
когда фонарь за тучу уйдет.

Нет — не за тучу. Гаснет просто.
Как гаснет все, чему — черед.
Официант (лицо — как тесто)
несет графин. И ночь идет.

Идет по улицам немытым,
по лужам, фонарям, мостам.
И я бреду — по следу стертому.
Но — верный. Верный тем следам,

которых нет. Которых не было.
Которые я сам придумал.
Но — помню: пахло чем-то — небом?
И шелком. И — туманом.

Не знаю, как назвать. Бывает —
слово есть, а рот — не тот.
Вино давно уже не греет.
Подсвечник оплывает, течет.

И каждый вечер, в час неведомый
(какой? назначенный? кому?),
я прихожу. Сажусь последним.
И жду. Один. В табачном дыму.

Она не явится. Я знаю.
Как знает тот, кто пьян давно:
наверняка. Бесповоротно.
Но стул — напротив. И — вино.

Пусть пуст стакан. Пусть скрипка фальшит.
Пусть мокрый снег идет — косой.
Я все равно — я знаю — дальше
стоит тот берег. И — покой.

И та — далекая — сквозная —
(не женщина, а — свет, а — дрожь) —
дышала здесь. Я это знаю.
А ты — не веришь? Ну и что ж.

Камни Киммерии

Камни не помнят нас. Это мы — приписываем камням
нашу тоску по вечности, наш торопливый страх.
Базальт молчит. Но мы молчать не в силах,
и потому — заговариваем прах.

Полдень.
Июль.
Коктебель.

Холмы — оранжевые, точно обожженные в горне,
и глина лопается по краям оврагов,
как кожа на ладонях старика.
Кара-Даг оскалился — не зло, не добродушно — никак.
Ему все равно. И это — нестерпимо.

Море сегодня — оловянное. Тяжелое. Без блеска.
Натянутая кожа барабана,
по которому никто не бьет.
Ни ветра. Ни волны. Лишь ленивый, хриплый вздох
у кромки, где песчаник — мокрый, темный —
подставляет горло пене.

Я сел на выступ. Обжигает.
Рыжая глина — как охра на палитре,
что засохла в мастерской, забытая с весны.
И — не думал. Нет. Не думал. Пребывал,
как пребывает камень, ящерица, зной.

Здесь Одиссей, быть может, правил к берегу —
да нет, не здесь, здесь мелко, — но какая разница:
мы все равно не знаем, мы — гадаем,
мы — населяем бухты мифами, как моллюсками.
Здесь тавры жгли огни. Для жертвы. Для луны.
Здесь генуэзец ставил башню — и забыл зачем.
И от всего — от жертв, от башен, от триер —
остались камни.

Только камни.

Полынь. Дрожащий воздух. Цикады —
их звон похож на звон в ушах,
когда долго молчишь один
и не с кем перекинуться — ни словом, ни взглядом.

Я мог бы рисовать. Акварель — вот она,
в холщовой сумке, рядом.
Но зачем рисовать то, что и так — есть?
Зачем удваивать молчание?

Вечером — уйду. Тропой вдоль моря,
мимо бухты Тихой, мимо мертвых лоз.
И от меня — что? След? Едва ли.
Не глубже ящеричьего.

Но я — сидел. Дышал. Молчал с горой.
И этого — довольно.
Этого — ничье.

Ответ на знаменитое «Silentium!» Тютчева — продолжение вечного спора между молчанием и словом, тишиной и хаосом. Если оригинал призывает молчать и таить — то что случается с тем, кто послушался?

Молчал. Как велено — молчал.
Таил и чувства и мечты.
И мнил: надежен мой причал.
И мнил: нетленны те цветы —

Те тайные, в душевной мгле,
Что расцвели в моей ночи,
Как звезды ходят по земле —
Безмолвно. Вот и — ты — молчи.

Но тишина — не крепость, нет:
Она — стекло над пустотой.
Тот хаос, — древний, — тьма и свет, —
Он дышит подо мной — живой.

Мысль изреченная — есть ложь?
Пусть так. Но затаенный стон
Не лучше: это — тот же нож,
Лишь в сердце вбитый, — и — вот он —

Ни вынуть, ни сломать — торчит.
Молчи. Скрывайся. — Но — в ночи
Ты слышишь: бездна — говорит.
Она не внемлет: — ты — молчи, —

Но хаос — наш язык. Немой,
Подспудный, — он живет — в тебе.
И тишина — лишь тонкий слой
Коры — на пламенной — судьбе.

Тютчев учил: молчание спасает. Но спасает ли? Молчание — не убежище, а тонкий лед над древним хаосом. Затаенная мысль — не менее лжива, чем высказанная; она — нож, повернутый острием внутрь. А бездна — говорит, с нами или без нас.

Фотокарточка

В кармане гимнастерки — фото.
Ты в белом. Летний день. Трава.
Я помню смутно: чья-то дача,
стол под березой, чьи-то имена.

Но точно помню: ты стояла,
и щурилась от солнца, и рукой
ловила прядь — а ветер отнимал
и снова отдавал. Такой

был день. Обычный. Ничего
особенного — квас, жара, оса
над блюдцем. Я тогда не знал,
что это — все. Что — полоса.

С тех пор — четыре переправы.
Два окруженья. Госпиталь.
Контузия под Ельней. Справа —
Минск горел. И — даль. И — даль.

Истерлась карточка на сгибах.
Лица — почти не разобрать.
Одни глаза — и те в размывах,
как будто ты устала ждать.

Но я-то помню. Мне не карточка —
мне память этот снимок сберегла.
И я его, как пайку хлеба в марте,
делил на дни — чтоб дольше. Чтоб могла

еще одна ночь быть перетерпленной.
Еще один рассвет — в окопе, в грязь.
Примета? Суеверье? — Черт с ним.
Работало. Я жив. Держалась связь.

Теперь — Москва. Январь. Вокзал.
Я мог бы позвонить. Но — нет звонка.
Я мог бы написать. А что бы я сказал?
Жив. Цел. Вернулся. — Вот и вся строка.

Стою у автомата,
в кармане — мелочь, в пальцах — дрожь.
Четыре года — это много, брат.
Четыре года — и уже не разберешь:

ты — тот же? Или то, что было,
осталось там, в сорок втором?
А фото — в гимнастерке. Там, где было.
У сердца. Слева. Под ребром.

НЕНАПИСАННОЕ ПИСЬМО

Я написала — и порвала.
Нет — не порвала: сожгла.
Нет — и не сожгла: а — в коробку
сунула — где нитка, игла,

пуговица (перламутровая,
от пальто — помнишь? — зимнего,
того, в котором — по Арбату —
мы шли), — и вот — среди незримого

хлама — четыре строчки. Все.
О тебе? Нет — не о тебе: о нас.
Нет — и не о нас — а о том,
как свет в абажуре — дрогнул — и погас.

Как ты — шел. Не ко мне. Мимо.
Мимо окон — мимо лет.
Подошвами по подошвам — неумолимо —
дней. (Ответа — нет.)

Не пошлю. Куда — посылать?
Адрес — ветер. Имя — прочерк.
Город — весь. Весь — наугад. Вспять
не идет — ни время, ни — почерк.

Тот — который ты узнал бы.
Крупный. В нажим. Весь — вразлет.
Даже через сто разлук — и жалоб.
Даже через — мертвый — лед.

Я — не плачу. (Плач — не мой масштаб.)
Мой масштаб — пожар. Кремень. — Странно:
от четырех строчек — целый штаб
мыслей — поднят. Рвано. Рано.

Коробку — на шкаф.
Иголку — в ткань.
Живем. Шьем.
Ни «прощай» — ни «встань».

Но если — когда-нибудь — кто-нибудь —
чужой — откроет коробку —
и вынет, из-под ниток, — суть:
четыре строчки — (горьких, робких —

нет, не робких: яростных, — в крик, — в бой —)
пусть знает:
я — писала. Все. Тебе. Одному.
Одному — из всех. Одному — собой.

...А письмо — живет.
Само собой. Без штемпеля. Без дат.
Ненаписанное — и посланное —
в ту темноту — откуда не шлют — назад.

Ночь в июне

Тише. Тише. Темный сад.
Ни огня, ни голоса.
Только — липы аромат,
только — мокрая роса.

Дышит ночь. И я дышу.
Где-то — трель. Замолкла. Вновь.
Я стою. Я не спешу.
Это нежность? Это кровь

бьется в горле, как ручей
под корнями, в глубине?
Сколько звезд! И без свечей
как светло, как странно мне.

Ветка тронула плечо
темной, ласковой рукой.
Мне не страшно. Горячо.
Пахнет мятой и рекой.

Ты не спишь? И я не сплю.
Между нами — темный сад,
и шиповник, и «люблю» —
что шепчу я невпопад,

потому что ночь — нема,
а слова — к чему слова?
Тише, тише — тишь сама
говорит — и я — жива.

Не зови меня. Не тронь.
Ночь длинна. И темный сад
пахнет мятой. И огонь
светляков горит впопад —

то погаснет, то блеснет,
как случайное «прости».
Кто-то ходит. Кто-то ждет.
Никого — и не найти.

Замирает. И — молчит.
Только звезды. Тишина.
Только сердце. Только стыд
нежности. И ночь. Одна.

МОЙ ДАР УБОГ...
(Продолжение)

Я не ропщу. Безвестность — не проклятье.
Что громкий глас? Он отзвучал — и нем.
А тихий стих — как дальнее объятье
того, кого не встретил ты совсем.

Быть может, там — за далью — в дне осеннем —
мой дальний правнук, отрок, незнаком,
раскроет книгу желтую с волненьем
и задохнется — над моим стихом.

«Как странно, — скажет. — Этот давний голос
знал обо мне. Он мне — сюда — писал.
Через столетье — тоненький, как волос, —
протянут луч. И я его узнал.»

В том — вся награда. В том моя отрада:
не мрамор, не венок, не гул толпы —
строка. Одна строка. И если надо
ей век — чтоб прорасти из-подо тьмы, —

не всякий плод торопится созреть,
не всякий ключ выходит в час урочный.
Иному слову — нужно умереть,
чтоб воскреснуть — поздней — но бессрочно.

Я подожду. Спешить мне ни к чему.
Мой дар убог — но он умеет длиться.
Кто тихо пел — тот долго будет сниться.
Кто громко пел — тот канет в полутьму.

Старый сад

В заброшенном саду — ни сторожа, ни пса.
Калитка сорвана, и через палисадник
проходят — кто захочет. Полоса
крапивы вдоль стены. Шиповник — как наладчик

неведомых границ — оплел забор
так крепко, что не вырвешь. Двадцать лет
здесь не было хозяев. Двадцать — спор
деревьев с пустотой. И — странный свет

в саду: не солнечный, а как бы изнутри,
из самих листьев, набухших соком мая.
Я постоял. Потом вошел. Смотри:
вот яблоня — кривая, не прямая,

а вывернутая, словно кто ее
схватил за крону — и крутнул. Но — жива.
И на ветвях — цветы. Ее бытье
не требует ни зрителя, ни слова.

Здесь сливы лопались, и никому
их мед гниющий не был нужен. Осы
вились. Трава стояла — по уму —
по пояс. Август, жар, и эти россыпи

упавших яблок — теплых, кислых — прели
в траве. И в этом гибельном тепле
жуки работали, и черви ели,
и жизнь кипела — в самом корневом узле.

Не красота — нет. Что-то большее.
Порядок, но — не наш. Чужой порядок,
где смерть плода — начало. Где гнилье —
есть почва. Где из самых беспорядков

выходит — строй. Иной. Не городской.
Не книжный. Тот, что был до нас — и будет.
Я вышел из калитки. За спиной
сад жил. Его — никто — не обессудит.

ЗЕРКАЛА

Все зеркала — заврала́.
Нет, серьезно — завра-ла́.
В них — не вы.
В них — амальгама
вашей памяти о том,
кем хотели стать — вчера.

Парикмахерская. Сретенка. Вторник.
Зеркало — напротив зеркала.
Коридор из моих затылков
уходит в бесконечность —
как тоннель метро без поезда.

Мой тридцатый затылок — уже не мой.
Он — чей-то.
Того, кто сидел здесь до революции
и тоже — глядел,
и тоже — не узнавал,
и тоже просил:
«Покороче. Виски — покороче.»

Зеркала — рентгены наоборот!
Рентген — это нутро.
Зеркало — только кожа. Маска.
Только то, что вы готовы предъявить.

А мне — не маску! Мне — насквозь!
Чтоб в зеркале — не скулы, не зрачки —
а сердце! Чтобы видно:
вот здесь — болело,
здесь — зажило, рубец,
а здесь — уже не заживет. Никогда.

ЗеркалА́! ЗавралА́!

...В каждом зеркале остается
тот, кто смотрел последним.
Тонким слоем. Как пыль.
Как конденсат.
Как чье-то «а-а-а...» —
выдохнутое на стекло автобуса
в ноябре — на Таганке —
в шесть утра —
когда город еще не проснулся,
а ты — еще не уснул.

Однажды зеркало — устанет.
Устанет врать в вашу пользу.
И покажет — все.

Вы — отшатнетесь.
Оно — отшатнется.

И будете стоять — два чужака —
два испуганных незнакомца —
друг напротив друга.

А за спиной — коридор из затылков,
уходящий в тысяча девятьсот
бог-знает-какой год.

И тишина.
И ножницы — вжик-вжик.
И чей-то голос:
«Покороче... Виски — покороче...»

Ночной звонок

В три часа ночи — звонок. Телефон
задребезжал, как контуженный, резко.
Он поднял трубку. Тишина. Потом —
голос. Ее. Далекий, как из детства.

«Прости, что поздно. Я не знала, кто...
Мне больше некому. Прости. Прости, ей-богу.»
Он сел на край кровати. За окном
февраль швырял поземку по порогу.

Пять лет назад она ушла — к другому.
Красиво, в мае, не сказав «прощай».
Оставив чашку — ту, с отбитым краем —
и запах духов. Горький, как печаль.

А он — не пил, не бил в стены кулаком,
не проклинал, не рвал ее фотографий.
Он просто жил. Ходил. Работал. Молча. Ком
стоял в горле — полгода. Может, дольше.

Потом — отпустило. Или он привык.
Или — научился не замечать
ту чашку на полке. Тот сиреневый язык
весны за окнами. Ее тетрадь
с рецептами — он так и не убрал.
Зачем-то. Глупость. Сам не понимал.

И вот — три ночи. Голос. Слезы в трубке.
«Он бьет меня. Мне некуда идти.»
Секунда. Две. Он встал. Надел ботинки.
Куртку. Шапку — нет; шапку — потом. По пути.

Он вышел в ночь. Февральскую. По льду.
Не потому что ждал. Не потому что — простил.
А потому что есть такие люди:
их мало. Но они еще — в России.

Они не мстят. Не помнят зла. Не копят
обид, как мелочь медную, в горсти.
Им позвонят в три ночи — и они выходят.
В мороз. В пургу. На голос: «Помоги.»

Она потом уехала. К сестре. В Саратов.
Он снова жил один. Работал. Спал.
А чашка — та, с отбитым краем — стояла
на полке. Как стояла.
Как стоял
и он — на привокзальной площади. В том мае.
Когда она уехала. К другому.

А тот другой — вот ведь какая штука —
умел красиво говорить. Цветы дарил.
Но в три часа ночи
не поднялся бы со стула.

Вот, собственно, и все. Рассказ мой — мал.
И что тут скажешь? Каждому — по бедам.
Но я хотел сказать одно:
когда звонят в три ночи — и плачут —
вставайте. Обувайтесь. Все равно
вы не уснете. Это много значит —
идти на голос. В ночь. По февралю.
Не ради прошлого. Не ради «я люблю».
А просто потому, что так — по-людски.
И это — главное.
А остальное — пустяки.

Еще не поздно

Еще не поздно. Слышишь —
еще не поздно.
Еще звонки на лестнице не смолкли.
Еще трамваи ходят —
серьезно
или нет — но ходят.
Мимо. В осень. В сторону.

Еще не поздно — выйти на балкон
и крикнуть вниз, не важно что — но громко.
Еще не поздно вспомнить телефон,
забытый двадцать лет назад.
Обломком
он врос в записную книжку, где —
кого уж нет, а кто — далече.
Еще не поздно.
Правда.
В темноте
все кажется серьезнее.
И — легче.

Мы столько раз откладывали — жизнь.
На понедельник. На потом. На лето.
«Успеется» — шептали. — «Погоди.
Еще не время.»
Нет на это — ответа.
Потому что — нет.
Не успевается.
Часы не ждут. Идут.
Идут,
как те солдаты — помнишь? —
не оглядываясь.
В утро.
В грязь.
В простуду.

Еще не поздно — руки развести
и обнять тех, кто рядом.
Просто так. Без повода.
Еще не поздно — господи, прости —
прости нас
за то, что поздно.
Или — почти.

Мы виноваты перед теми,
кому не написали.
Перед теми,
кого «потом» — забыли навестить.
Перед молчанием своим —
мы виноваты.
Но это не конец.
Мы можем — жить.

Мы встаем.
Мы выходим на улицу.
Мы — живые. Это уже — немало.
Город просыпается. Хмурится.
Свет горит в окне напротив —
кто-то ждет.
Как ждала
та, которой ты не позвонил вчера.

Позвони.
Сегодня.
Еще — пора.

...А если скажут: поздно —
не верь.
Еще не поздно.
Пока мы дышим —
не поздно.
Пока мы помним чей-то голос —
не поздно.
Пока трамваи ходят —
серьезно или нет —
но ходят —
еще не поздно.

Слышишь?