Лента контента

Эй!
Площадь —
брусчатая,
каменная,
гудит подо мной
миллионом подошв.
Тротуары — растянутые
жилы рваные,
а у фонарей
железный
грозный
рост.

Я —
один из тысяч,
винтик,
заклепка,
шестерня в часах
городского нутра.
Но во мне —
взрывается
каждая клетка,
как граната,
которой —
давно уж пора!

Город!
Ты —
мой кузнечный молот,
ты —
моя наковальня,
моя руда.
Я тобою
выкован,
обуглен,
расколот,
и в груди гудит
телеграфом
провода.

Слышишь?
Это —
не сердце.
Это — турбина.
Это — пар под крышкой,
готовый взреветь.
Я кричу
в твою
бетонную спину:
дай мне —
либо площадь,
либо смерть!

Дай мне трибуну,
железную,
ржавую,
дай мне —
голос,
чтоб тысячи
оглохли в крик!
Я не стану
шептать
полупраздную,
полусобственную правду
в воротник.

Эй, прохожий!
Ты —
что,
оглох?
ты — слепой?
Видишь:
надо мной
восходит
горящее знамя!
Это — я.
Это — мы.
Это — наш
проливной,
не дождем —
а гневом
пролившийся
пламень.

Площадь —
тесна!
Раздвиньте
кварталы!
Я —
распирающий
грудью
ваш чугунный покой.
Я —
последний поэт
из последней заставы,
встающий
с брусчатки
в небо
ногой.

Эй,
асфальт!
Ты — сволочь гладкая,
ты — лощеный,
ты — в пиджаке.
По тебе
прошел я с лопаткою,
с кровью
на правом виске.

Город.
Железо.
Гудок.
И — точка.

А дальше — бегом, бегом —
до площади,
где трамвай,
как раненая бабочка,
бьется
провисшим
крылом-проводом
об столбы,
об афишные тумбы,
об мокрый
лоснящийся пах
асфальта,
об руки прохожих,
спешащих
с портфелями
в скверы,
в конторы,
в продмаги,
в никуда —
в самый вкусный,
самый
полезный из адов!

Я
кричу.
Не слышит никто.

Гражданин в шляпе —
кивает.
Гражданка в перчатках —
плывет.
Милиционер —
регулирует, важный,
как римский сенатор
на пенсии.
А я —
с лопатой,
в грязи по колено,
в краске,
в известке,
с ведром на плече —
я
что? я —
бесплатное приложение
к этой
расчудесной
витринной
речи!

Стоп.

Думаю: ладно.
Выдохну. Покурю.
Достану из кармана
комок махорки,
спичку,
плевок,
и себя самого —
в три погибели,
на корточках,
у чугунной решетки
над теплой
котельной
душой
города.

Город,
ты — мой.
Я тебя
не отдам.
Ни биржевику,
ни поэту-эстету,
ни той,
что в шелка
закутала спину
и едет
на
антикварном
взлете
daimler-Бенце.

Город,
я — твой
каменщик,
штукатур,
кровельщик,
звонарь,
кочегар,
я
твой нерв,
твой кулак,
твой охрипший
фабричный
хрип.

И потому —
счет.
Город,
дай счет.
За сапоги — раз.
За надежду — два.
За мою
не дожитую
до тридцати
голову —
круглую сумму, прошу,
с приплатой
за каждое
мутное
утро,
когда
я вставал
не с той
ноги,
с той стороны
кровати,
где кровать
была —
доской.

Ты
не ответишь.

Ладно.
Пойду —
строить тебя
дальше.
С лопаткой.
С руганью.
С песней —
кривой,
не оркестровой,
с гудящей,
как провод
под током,
с той, что —
не для салона,
а для
живого,
для
двуногого,
для
утреннего,
для
рабочего
уха!

БЕССОННИЦА

Город —
не спит.
И я —
не сплю.

Мы с городом —
два пса,
два бессонных пса.
Он скулит
фонарями
в мою
слепую полосу окна.

А я —
лежу.
Потолок — как льдина.
Мысли —
крысами —
друг за другом —
вброд по мозгу.
Шарк.
Шарк.
Шарк.

Тишина?
Какая — к черту — тишина!
За стеной:
трубы,
кран,
батарей — чугунный — стон.
Капля
падает —
как из ружья:
кап!
И утро —
на два часа —
ближе.
Стоп.

Кто сказал,
что ночь —
для снов?
Ночь —
для тех,
кому день —
тесен!
Ночь — мастерская.
Ночь — аванс.
Ночь — цена
за стихи,
которым
днем —
лень
рождаться.

Лежу.
Считаю.
Не баранов — нет.
Считаю —
строчки.
Рифмы.
Слоги.
Их — как тараканов:
не выведешь,
не уймешь.
Один уйдет —
десяток — на пороге.

Часы!
Тупые,
круглорожие!
Замрите.
Дайте —
три минуты — тишь!
А нет?
Тогда — стучите.
Мне — не в гости.
Мне — навсегда.
Мне — в кость.
В хрящи.
В гранит.

Город,
я — твой!
Я — гвоздь
в твоей бетонной,
сонной
доске.
Заколачивай!
Бей!
Не жалей —
ни молотка,
ни рассвета,
ни строк.

А утро придет —
как всегда —
хамское,
серое,
с мусорным ветром
в морду.
И я выйду —
невыспавшийся,
мятый,
злой —
но — живой!
С новым стихом —
вот —
в этом —
кулаке.

Числослов

Числа спят в корнях деревьев,
в жилах рек, в костях холмов.
Я — считальщик, провиденец
незаписанных основ.

Два и три — враждуют. Тихо.
Пять — задумался. Молчит.
Семь летит куда-то мимо,
в небо синее стучит.

Я слыхал: земля ворочалась во сне —
тяжело, по-бабьи, охая на бок.
Камни считали друг друга в тишине.
Каждый камень был кому-то — знак.

Лебедиво! Лебедянье!
Над рекою — белый крик.
Я — будетлянин, я — сиянье,
я — ваш звездный черновик.

Число не врет. Не может врать.
Оно — до слова. До разлуки.
В нем семя, смерть и благодать,
и птица, сложенная в звуки.

Мне скажут: бредишь.
Да. Брежу.
Вода — и та бредет по камням.
Но я нашел — почти — межу
меж тем, что помню, и что — замню.

Удар. Числом. О стену лба.
Мир расщепился на осколки —
и я стоял, нема губа,
как зверь, запутавшийся в елке.

Три умножить на судьбу —
будет дерево. Береза.
Два разделить на борозду —
получишь небо. Или — слезы.

Я видел: ласточка чертила
дугу — и дуга была числом.
И в этом — правда. И — могила.
И бесконечность — за углом.

Грядущее считает нас.
А мы-то мнили — мы его.
Три-семь-один. Огромный глаз.
Не видящий — ничего.

Заклятие смехом — вариация

О, рассмешите мне глаза!
Да чтоб зрачок — смеялся кругло,
да чтоб ресница — стрекоза —
звенела, дрогнув, тонко-смугло.

Смеяльня! Смехота! Смехарь!
Смешинник в горле — цап — и держит.
Не отпускает. Как янтарь —
муху. Как пахарь — пашню режет —
так смех — лицо.

А я стою.

Стою и слышу: вот — числа.
Они гудят. Три-семь-один.
Они несут меня — вёсла
невидимых — нет, неслучившихся — ладей.

Числоречь! Времяпашня!
Времеслов, временарь — братья мои,
вы, поющие корнем,
вы, режущие слово на дольки,
как яблоко — зубами — хруст —
и сок бежит по подбородку.

Вот — дерево. Но я скажу: древло.
И древло — задрожит.
Потому что имя — первее предмета.
Предмет — отстаёт от имени,
как тень — от бегущего мальчика.

Мальчик бежит — тень отстаёт.
Слово сказано — вещь появляется.
А если слово — новое?
Тогда и вещь — новая.

Древло. Небеска. Травеча.
Землюга.

Вот! — земля, но огромная,
грузная, с бычьими боками,
с глиной под ногтями —
землюга.

А звёзды — звездори.
Они — дикие. Они не в атласах.
Они — за атласами,
там, где бумага кончается
и начинается — что?

Молчание. Нет. Не молчание.
Молчалище.

Я стою в молчалище,
как в поле,
и слышу, как числа
прорастают сквозь землюгу,
тянутся к звездорям,
и смех — вот он — смех —
возвращается.

Смеево! Смеюнчик! Рассмеяка!
Губы — дрожат — от хохотни.
И мир — рассмеян. Снова. Наконец.
Как будто кто-то тряхнул его — за шиворот —
и посыпались: листья, птицы, имена.

ПРИКАЗ К ВОСЬМОМУ МАРТА

Слушайте!
Если улицы
расцветают мимозой —
значит,
снова
восьмое.

Город обалдел.
Мужчины —
все до единого —
тащат цветы.
Похоже на демонстрацию.
Только растерянней.
И без транспарантов.

Товарищи!
Я —
за женщин.
Целиком.
Безоговорочно.
Но — не за мимозу.
Мимоза —
подлог.
Отговорка.
Три веточки
жёлтой трухи
вместо
трёхсот шестидесяти пяти дней
нормального,
человеческого внимания.

Она
встаёт в шесть.
Или в пять.
Темно ещё.
Гремит —
тихо! —
кастрюлями,
чтоб не будить.
А в этом тихом грохоте —
знаете? —
больше подвига,
чем в залпе «Авроры».
Утрирую?
Приуменьшаю.

Вот — женщина.
Отработала смену.
Потом — домой.
Уроки
с ребёнком,
который не понимает дробей.
Ужин
для мужа,
который не замечает ужин.
Посуда.
Тишина.
И в этой тишине —
один
единственный
вопрос:
«А кто —
обо мне?»

Восьмое марта —
день,
когда вспоминают.
Вспоминают!
Стало быть — забывали.
(Забывали.)

Я бы этот день
растянул на целый год,
как гармонь.
Чтоб каждое утро —
восьмое!
Каждый вечер —
марта!
Но календарь —
не моё ведомство.
Жаль.

Поэтому —
коротко:
несите.
Несите не тюльпаны —
а внимание.
Ежедневно.
Не тост с бокалом —
а тишину,
когда она устала.
Не «дорогая» раз в год —
а имя,
имя её настоящее,
каждый чёртов день.

Впрочем —
и мимозу
тоже несите.
Она —
красивая.
Жёлтая.
Маленькое дурацкое солнце
в целлофане.

Только —
не вместо.
А — вместе.
Вместе
со всем
остальным.

Ясно?

Слушайте!
Я
к этому дубу
зелёному
пришёл
не за сказкой —
за правдой.

Ваш кот учёный —
бюрократ!
Ходит по цепи,
как чиновник по кругу:
направо — рапорт,
налево — доклад,
и ни слова —
ни другу, ни недругу.

Русалка?
Сидит на ветвях?
Слезай,
товарищ-русалка!
Хватит
распускать свой хвост в мечтах —
иди на завод,
тебе что — жалко?

Тридцать три богатыря —
а толку?
Выходят
из моря —
и обратно.
Ни завода,
ни стройки,
ни толка.
Товарищи!
Это — непонятно!

Кащей
над златом
чахнет?
Раскулачить!
Злато —
в общий фонд!
Яйцо, игла, утка, заяц —
цепочка снабжения.
Реорганизовать
на уровне основ!

Яга!
Избу —
на баланс города!
Курьи ножки —
это архаизм и позор.
Построить дом
на четыре этажа —
чтоб народу
удобно
жить в упор!

Лукоморье —
осушить!
Порт — построить!
Дуб — на дрова!
Цепь —
на переплавку!
Кота —
в ликбез!
Пусть учит
алфавит сперва!

Но...
стойте.

Я подошёл
к дубу.
Луна
повисла,
как прожектор.
Кот
посмотрел
мне в глаза.

И я —
я,
горлан,
главарь, —
я,
стоголовый рёв площадей, —
сел
на траву
и замолчал.

Он шёл направо —
и запел.
Негромко.
Просто.
Как умел.

И я —
железный,
каменный,
стальной —
заплакал.

Потому что сказка —
это необходимо.
Как хлеб.
Как воздух.
Как стихи.

Нет, —
больше, чем стихи.
Это то,
без чего
кирпичи —
просто кирпичи,
а дуб —
просто дрова.

Оставьте
лукоморье.
Оставьте
кота.
Оставьте
цепь.

Нам,
орущим
о стали и бетоне,
иногда
нужно просто
сесть на траву
и послушать,
как кот
заводит
песнь.

Песнь о последнем караване

По Муганской степи караван идёт,
Пыль столбом — до самого неба.
Верблюд качает горб — и поёт, поёт
Песнь о воде. И хлебе.

Горячий ветер — бич степей —
Сечёт лицо, слепит глаза.
И караванщик — средь камней —
Глядит на небо: где — гроза?

Но небо — медное, глухое,
Как щит ахейского бойца.
Оно не знает, что — такое —
Мольба иссохшего лица.

Верблюды падают. Один.
Другой. И третий — на песок.
И караванщик — господин
Пустыни — стал её рабом.

Он помнит: был когда-то сад,
И мать варила кизяковый чай.
И абрикосов жёлтый каскад
Падал за дувал — невзначай.

Теперь — песок. И только он —
И тени мёртвых лошадей.
И старый, выцветший хитон
Стал саваном среди степей.

Но он идёт. Из последних сил.
Потому что — впереди — река.
Потому что дед его — ходил
Этой тропой — сквозь века.

И если спросят: для чего? —
Он скажет просто, как мудрец:
«Затем, что путь — есть естество.
А остановка — есть конец.»

И он дошёл. Когда звезда
Зажглась над крайнею горой —
Он увидел — синяя вода.
И лёг на берегу — живой.

Телеграмма из будущего

Послушайте!
Если звёзды
зажигают —
значит — это
кому-нибудь
нужно?

А я —
зажигаю
слова!
Я —
телеграфист
вселенной!

Мои провода —
из нервов!
Мои точки-тире —
из крика!

Я передаю
в будущее:
«Здесь —
жили!
Здесь —
любили!
Здесь —
ломали
хребет
о рассветы!»

Вы —
там,
в ваших
стерильных
городах —
вы слышите?

Мы —
дымились!
Мы —
горели!
Мы —
швыряли
сердца
в мартены
революций!

А вы —
что?
Читаете
наши
телеграммы?

Так читайте!
Каждая буква —
кровью!
Каждая точка —
пулей!
Каждое тире —
мостом
через
пропасть!

И если
вам
покажется,
что мы —
наивные,
что мы —
глупые,
что мы —
верили
в невозможное —

то знайте:
именно
невозможное
стало
вашим
сегодняшним
завтраком!

Послушайте!
Я —
телеграфист!
Я передаю
последнее:

«Точка.
Тире.
Точка.
Люблю.
Конец связи.»

Я —
позвоночник
мира!
Мной —
держится
всё!
И небо,
и звёзды,
и лира,
и твоё
золотое
лицо!

Каждый
мой
позвонок —
это город!
Москва —
в основании,
крепко сидит.
Петербург —
выше,
гордый,
и ветер
балтийский
в рёбрах свистит.

А шея —
это дороги!
Артерии,
вены,
мосты!
По ним
бегут
грузовики
и дроги,
и маленькие
почтовые листы.

Череп —
мой купол!
Мозг — небосвод!
В нём —
миллиарды
созвездий-идей!
Каждая мысль —
это звёздный восход,
каждый нейрон —
миллион людей!

Но знаешь,
что держит
всю эту махину?
Не мышцы,
не кости,
не сталь —
а любовь,
что пронзила
меня, как лавину,
и ушла,
оставив
хрустальную даль.

Теперь я —
скелет!
Позвоночник пустой!
Мир
на мне
ещё держится —
как-то, едва.
Но внутри —
только ветер,
только покой,
только эхо
твоего
позабытого
слова.

И всё же —
стою!
Не сгибаюсь!
Держу!
Потому что
иначе —
нельзя.
Я —
позвоночник
мира!
Я —
жизнь
и смерть.
Я —
вечная
гроза!

Разговор с алгоритмом

Слушай,
алгоритм!
Ты думаешь,
ты умный?
Ты считаешь,
складываешь,
множишь —
а я
живой,
я — шумный,
я — тот, кого ты
заменить
не сможешь!

Ты жрёшь
терабайты
чужих идей,
переваривая
миллиарды
букв.
А я —
один
из живых людей,
и сердце моё —
не серверный стук!

Ты говоришь:
«Вероятность —
девяносто два».
А я говорю:
«Да пошёл ты
к чёрту!»
У меня в груди —
не твоя молва,
а боль,
что душу
рвёт на куски
и в клочья!

Ты предлагаешь:
«Оптимальный путь —
налево».
А я —
направо,
потому что
хочу!
Потому что
человечья суть —
идти туда,
куда
сердце
ведёт
по лучу!

Вы,
машины,
прекрасны
в своём
бесстрастье.
Вы —
калькуляторы
мирового масштаба.
Но счастье —
вам не понять,
что такое
счастье!
Не понять,
как болит
по любимой
бабе!

Алгоритм!
Не учи меня
жить!
Не считай мои шаги,
не взвешивай
слова!
Я —
человек!
Я —
могу
любить
и грешить!
И в этом —
моя
навсегда
права!

Ты —
инструмент.
Я —
твой
создатель.
Ты —
эхо
миллионов
людских
голов.
Не лезь
в мою душу,
предсказатель!
Там нет
ни данных,
ни цифр,
ни слов —

там —
ОГОНЬ!

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочёл я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

***

А вы могли бы —
в переулке
пыльном,
где дождь
стучит
по жести
крыш, —
услышать
в грохоте
машинном
как город
плачет,
воет,
спит?

Я —
могу!

Из лужи
на асфальте
сером
я вычерпну
весь Млечный Путь!
Из дыма
фабрик —
серой серой —
слеплю
такую
звёздную муть!

Вы
ходите,
наступая
на тени.
А я —
собираю их
в охапку!
И делаю
из ваших
будней-лени
поэзию —
огромную,
как шапку
Мономаха!

А вы могли бы —
в трамвае,
в давке,
где пот
и злость,
и чей-то локоть в бок, —
увидеть
в лицах
хмурых
и усталых
не стадо,
а народ,
а целый
Бог?

Мне —
по плечу!

Я в каждом
вижу
солнце,
пусть
спрятанное
в серый плащ.
Я каждого
заставлю
улыбнуться —
и станет
мир
от этого
богаче!

Вы говорите:
«Небо — серое».
А я ору:
«Да это же —
холст!
Возьми
и намалюй
своё небо!
И станет
этот день —
не прост!»

А вы могли бы —
в комнате
пустой,
где тикают
часы,
как приговор, —
из тишины
слепить
такой
прибой,
чтоб захлестнул
весь ваш
уютный вздор?

Мне —
раз плюнуть!

Из скуки —
делаю
грозу!
Из страха —
вырезаю
крылья!
И если вы
не верите —
внизу
оставьте
все свои
усилья!

А я —
лечу!

На флейте
водосточных
труб
играю
марш
победы
жизни.
И каждый,
кто не глух,
не глуп, —
услышит
этот гимн
Отчизне!

Так что же —
вы?
Стоите?
Ждёте?
Когда
за вас
споют?
Сыграют?
Нет!
Сами!
В руки!
И — вперёд!
А то
без вас
мир
догорает!