Четвертая дуэль, или Ужин, на который никто не хотел идти
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Три мушкетера» автора Александр Дюма. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Атос служил мушкетером под начальством д'Артаньяна до 1633 года, когда, после путешествия в Турень, он тоже оставил службу под тем предлогом, что получил небольшое наследство в Русильоне. Д'Артаньян три раза дрался с Рошфором и три раза его ранил. «Вероятно, я убью вас в четвертый раз, — сказал он, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться. — В таком случае для нас обоих будет лучше, если мы на этом остановимся, — ответил раненый. — Черт возьми, я ваш друг в большей мере, чем вы думаете…» На этот раз они обнялись, но уже от чистого сердца, без задних мыслей.
Продолжение
Гасконец — это человек, который, едва добившись чего хотел, тотчас начинает скучать.
Д'Артаньян был гасконец до мозга костей. А потому, едва нашив на рукав галуны лейтенанта королевских мушкетеров — те самые галуны, ради которых пролил, страшно вымолвить, сколько чужой и сколько собственной крови, — он уселся у окна, поглядел на серый парижский дождь и затосковал.
— Планше! — крикнул он.
Планше явился. Он уже изрядно округлился на лейтенантских хлебах и теперь напоминал не столько слугу, сколько добропорядочного булочника, по ошибке нацепившего шпагу.
— Перо. Бумагу. Три письма. Нет, четыре — себе тоже напишу, для ровного счета.
— Кому письма, сударь?
— Друзьям, Планше. У человека, который скучает, остается одно лекарство — собрать вокруг себя тех, с кем он когда-то не успевал соскучиться.
И письма полетели: одно — в Пикардию, в имение господина дю Валлона; другое — в некий монастырь, настоятелю коего было велено передать его преподобию отцу д'Эрбле; третье — на юг, в Руссильон, где, как поговаривали, осел под чужим почти именем некий молчаливый дворянин.
Через две недели в кабачке «Сосновая шишка» сдвинули три стола.
Первым прибыл Портос.
Он не вошел — он вплыл, заполнив дверной проем целиком, так что свет с улицы померк. Камзол на нем сверкал золотым шитьем, перевязь — тоже, но при ближайшем рассмотрении д'Артаньян с нежностью отметил, что шитье на спине, как и встарь, заметно скромнее, чем спереди.
— Друг мой! — загремел Портос, и стекла дрогнули. — Я ехал бы быстрее, да проклятая подагра. И жена. Госпожа дю Валлон, изволите видеть, считает каждое су. Каждое! «Зачем вам, душенька, четвертая лошадь?» Четвертая лошадь! Спрашивается — как порядочному человеку без четвертой лошади?
— Решительно никак, — серьезно подтвердил д'Артаньян.
Вторым, неслышно, бочком, возник Арамис.
Сутана. Опущенные долу очи. Сложенные на животе руки. Само смирение — если б не выглядывал из рукава краешек надушенного письма, запечатанного, готов был поклясться д'Артаньян, отнюдь не монастырской печатью.
— Я ныне человек духовный, — кротко сообщил Арамис, присаживаясь. — Мирская суета мне чужда. Я заглянул на час — единственно из любви к ближнему.
— И к дальней, — ввернул Портос, кивая на рукав.
— Это, — холодно отвечал Арамис, — переписка богословского содержания.
— Видывал я такое богословие, — вздохнул Портос. — От него родятся крестники.
Последним, когда уже отчаялись, вошел Атос.
Он почти не переменился — разве что серебра в висках прибавилось да в лице еще прибыло того спокойного, ровного света, какой бывает у людей, которые однажды заглянули на самое дно и с тех пор уже ничего не боятся. Он обвел всех взглядом, и углы губ его чуть дрогнули — что у Атоса означало бурную радость.
— Вы постарели, д'Артаньян, — сказал он, садясь.
— А вы — нет, граф. Это даже невежливо.
И тут все пошло разом, через голову, как в прежние дни: и хохот Портоса, и тонкие колкости Арамиса, и сухие, меткие слова Атоса, и гасконская трескотня д'Артаньяна. Спорили о войне, о короле, о женщинах, о цене на сукно. Дважды Портос с Арамисом едва не схватились за эфесы — раз из-за того, чья родословная древнее, другой раз вовсе без причины, по старой памяти, — и оба раза Атос одним движением брови водворял мир.
— Господа, — сказал он наконец, и все притихли, ибо Атос говорил редко. — Нас по-прежнему четверо. Время не сумело отнять у нас то, чего не сумел отнять и кардинал. Стало быть, оно бессильно.
Он поднялся. Поднялись и они.
— Один за всех, — негромко произнес Атос.
— И все за одного! — рявкнули трое так, что хозяин за стойкой выронил салфетку, а кошка, дремавшая на бочонке, кубарем слетела под лавку.
Дождь за окном все шел. Но в «Сосновой шишке» — в этот вечер, по крайней мере — никто уже не скучал.
А скучать, между нами, д'Артаньян так больше и не выучился. Оно, пожалуй, и к лучшему: со скуки люди женятся, постригаются в монахи либо садятся писать мемуары — и неизвестно еще, что из трех хуже.
Загрузка комментариев...