Лента контента

1 апреля 1929 года в Брно родился ребёнок, которого потом назовут одним из главных писателей XX века. Первое апреля. День смеха. Кундера бы оценил — он всю жизнь писал о том, как смех и забвение идут рука об руку.

Но начнём не с даты. Начнём с вопроса, который звучит куда острее: зачем человеку, которого отчизна выгнала как нечто лишнее, продолжать писать о ней всю жизнь? Отбирают язык — пишешь на нём дальше. Лишают гражданства — и ты объясняешь всему миру, что такое эта страна. Это не патриотизм. Это что-то другое. Злость, может быть. Или любовь, которую уже не отличишь от застарелой обиды.

В молодости Кундера был коммунистом. Нет, серьёзно. Вступил в партию в девятнадцать лет — в 1948-м, когда в Чехословакии произошёл переворот. Идеализм, что ли. Или просто время такое было, когда либо ты с ними, либо непонятно где. Из партии его выгнали дважды: сначала в 1950-м — за что именно, история мнётся и молчит; потом окончательно, в 1970-м, уже после Пражской весны. К тому моменту он уже написал «Шутку» — и партии было не до смеха.

«Шутка». 1967 год. Роман о студенте, который отправляет однокурснице открытку с иронической надписью — что-то про оптимизм и Троцкого. Шутка. Глупость. Но партия не смеётся; его отчисляют, забирают в армию, ломают жизнь. Весь роман про то, как одна фраза, сказанная не тем людям в не то время, способна уничтожить человека полностью. И ведь это не метафора — никакого художественного преувеличения. В Чехословакии 1950-х люди получали реальные лагерные сроки за анекдоты.

Книгу запретили сразу после 1968 года. Советские танки вошли в Прагу в августе, а вместе с ними пришло что-то вроде культурной дезинфекции — смыть всё, что думало не туда. «Шутку» изъяли из библиотек. Вместе с именем автора.

Кундера уехал в 1975-м. Франция. Ренн, потом Париж. Уехал — и как-то сразу выяснилось, что гражданство ему больше не нужно: в 1979-м Прага лишила его официально. Без суда и следствия, просто — больше не чех. Ну и ладно, решили там.

Во Франции он написал «Книгу смеха и забвения» — и это, пожалуй, самая точная книга о том, как работает государственная память. Смех и забвение не противоположности. Они соучастники. Власть смеётся над тем, что ты помнишь, а потом стирает это из записей — и всё, ничего не было. Один из персонажей связан с реальным политиком Клементисом, которого вычеркнули с официальной фотографии после казни. Буквально отретушировали. На снимке осталась только его шапка на голове другого человека. Кундера понял в этом что-то фундаментальное про власть задолго до того, как мы научились говорить слово «фейк».

«Невыносимая лёгкость бытия». 1984 год. Книга, которую в школе не читают, но о которой все что-то слышали. И обычно — неправильное. Что это, мол, роман про любовь. Ну, да. Примерно как «1984» Оруэлла — это роман про работу в офисе.

Четыре персонажа: Томаш, Тереза, Сабина, Франц. Прага, Женева, Париж. И центральный вопрос, который Кундера крутит так и сяк: что тяжелее — жить с последствиями своих решений или жить так, будто последствий нет? Ницше говорил об «вечном возвращении» — что если каждое мгновение повторяется бесконечно, оно приобретает вес, становится ответственностью. Кундера смотрит на это и спрашивает: а что, если — нет? Если всё один раз и больше не вернётся? Тогда легко. Невыносимо легко. А лёгкость — это страшнее, чем кажется.

В 1988-м Филип Кауфман снял фильм с Дэниелом Дэй-Льюисом в роли Томаша. Получилось красиво, но это другая история — кино всегда немного врёт, когда берётся за Кундеру, потому что он думает не образами, а понятиями. У него есть глава, где он просто объясняет, что такое кич — и это четыре страницы чистой философии посреди романа про людей в постелях. Попробуй-ка такое снять.

А потом было неприятное. В 2008-м чешский журнал «Respekt» опубликовал архивный документ: якобы в 1950 году молодой Кундера донёс в полицию на человека, которого та потом арестовала и посадила. Кундера всё отрицал — категорически, жёстко, без оговорок. Доказательств больше не появилось. Точки нет до сих пор — ни оправдательного, ни обвинительного приговора. Просто висит. Как это всегда бывает с репутацией: один документ, сорок интерпретаций, и никакого ответа.

Писать по-чешски он перестал в 1993-м — перешёл на французский. Окончательно. Стал французским писателем чешского происхождения; или чешским, живущим в Париже; или просто Кундерой, которому ярлыки надоели. «Медлительность», «Удостоверение личности», «Незнание» — эти романы написаны по-французски, и в них что-то другое, более холодное, более отстранённое. Хотя, может, это просто другой язык так ощущается изнутри.

Чешское гражданство ему вернули в 2019-м. Через сорок лет. Он к тому времени почти не давал интервью — замолчал в районе 1985-го и уже не размолчался. Жил с женой Верой в Париже. Умер в июле 2023 года — тихо, без скандала, что для человека его масштаба почти удивительно. Нобелевки так и не дали — хотя в списках претендентов он мелькал регулярно с конца 1970-х. Почему? Версий много, ответа нет. Толстой тоже не получил. И Набоков. И Борхес. Премии — штука странная.

97 лет. Не круглая дата, не юбилейная — и именно поэтому, может быть, честная. Без торжественных речей. Просто повод взять с полки «Невыносимую лёгкость» — или «Шутку», если ещё не читали, — и понять что-то про то, как смеяться и забывать, оставаясь при этом собой. Впрочем, Кундера бы наверняка сказал, что «оставаться собой» — это и есть главный человеческий самообман. Наверное, он был бы прав.

Герман Гессе. «Степной волк». 1927 год. Философский роман. Около 300 страниц. Перевод на русский существует в нескольких версиях — и это важно, потому что немецкий оригинал ритмически очень специфичен.

Есть книги, которые ты читаешь. И есть книги, которые читают тебя — просвечивают насквозь, без анестезии, и показывают то, что ты старательно прятал. «Степной волк» из вторых. Причем без какого-либо такта.

Гессе написал этот роман в 1927 году, будучи в глубокой депрессии после второго развода. Ему было сорок девять лет. Кризис среднего возраста — только настоящий, не когда покупают красный автомобиль, а когда по-настоящему не понимаешь, зачем продолжать. Все это чувствуется на каждой странице. Не как нытье, а как честность. Редкая, почти неприличная честность человека, которому нечего терять.

Гарри Галлер — пятидесятилетний интеллектуал, который ненавидит буржуазию, а сам снимает аккуратную буржуазную комнатку с салфеточками на полочках. Он называет себя «степным волком» — человеком, в котором живут два существа: цивилизованный бюргер и дикий зверь. Один хочет слушать Моцарта и пить кофе. Другой хочет загрызть все вокруг и уйти в лес. Это не метафора в смысле «просто образ» — для Гарри это буквальная картина мира, и он мучается ею вполне всерьез.

Структура романа странная, и это надо принять сразу. Начинается как дневник, который «нашел» некий добропорядочный жилец после исчезновения Галлера. Потом идет «Трактат о степном волке» — философский памфлет внутри романа, без которого дальше не разобраться. Потом — собственно история с джазом, с женщинами, с Волшебным театром. Три слоя, три темпа, три способа говорить об одном и том же. Спойлеров не будет, но финал такой, что с первого раза его просто не понимаешь. Со второго — тоже. С третьего начинаешь подозревать, что Гессе смеялся.

Гессе умеет делать одну вещь лучше почти всех прозаиков своего времени: он описывает ментальную боль точно. Не красиво — именно точно. Вот Галлер стоит перед витриной с едой. Смотрит. Ему одиноко. И Гессе не пишет «ему было одиноко» — он описывает запах жареного мяса, желтый свет в стекле, ощущение холодного стекла под пальцами, гул улицы сзади. Читаешь — и узнаешь. Знаешь это чувство. Неловко его знать — но узнаешь.

Язык — тяжелый, плотный, как намокший шерстяной плащ. Немецкая проза начала века вся такая, но у Гессе это работает. Предложения длинные, с придаточными, с паузами посередине, которые давят — и это правильно, потому что роман про давление. Про то, как мир давит на человека, который в него не вмещается. «Трактат о степном волке» внутри текста — отдельный феномен: философское эссе, которое дает концептуальный каркас для всего последующего. Редкий прием. У Гессе получилось.

Роман честен насчет возраста. Галлеру пятьдесят, он устал — не романтически, не красиво, а по-настоящему. И это не повод для героизма, а просто факт. В литературе 1920-х годов это было довольно смело; принято было изображать усталых людей либо сломленными, либо возрожденными. Галлер — ни то ни другое. Просто устал. И продолжает.

Теперь о плохом. «Волшебный театр» — метафизическое пространство в последней трети романа — задуман как психоделическое путешествие в бессознательное. Отсылки к Юнгу, идея множественности личности, все на месте. Но исполнение местами напоминает студенческий спектакль после первого прочтения Фрейда. Слишком буквально. Слишком объяснено. Гессе доверяет читателю — и тут же не доверяет: через рассказчика объясняет символы прямым текстом. «Это означает то-то». Не надо. Мы бы поняли сами.

Герминия — женский персонаж, который появляется в середине романа и становится... проводником? Зеркалом? Анимой? Она живая и обаятельная — но используется как инструмент для развития Галлера, и это чувствуется слишком сильно. Она существует ради него, а не сама по себе. В 2020-х читается с прищуром.

Галлер много страдает по поводу буржуазности — и очень мало делает. Это можно читать как трагедию умного человека, который не способен выйти за рамки. Можно — как тихий нарциссизм, завернутый в интеллектуальную упаковку. Зависит от настроения, в котором берешь книгу.

Несколько типов людей, которым «Степной волк» попадет точно в нерв: те, кому около сорока, кто чувствует, что живет не своей жизнью, но не знает, как выйти; люди, знакомые с депрессией — не потому что книга лечит, а потому что она называет то, что они не могли назвать; любители Томаса Манна, раннего Кафки. Кому не подойдет: любителям сюжетного экшена (его нет), людям, которым нужен четкий финал (его нет), всем, кто хочет выйти с ощущением «все хорошо». Из этого романа выходишь с ощущением «все сложно». Причем не плохо — именно сложно.

Читать. «Степной волк» — одна из тех книг, которые остаются с тобой не потому, что ты их любишь, а потому, что они тебя узнали. Не комфортное чтение — зеркало. Честное, без льстивого угла. Лучший момент: когда тебе сорок и ты стоишь на развилке. Когда ты достаточно устал, чтобы не отмахнуться, — и достаточно жив, чтобы не утонуть. 8 из 10. Минус два балла за Волшебный театр и за Герминию, которая заслуживала большего. Плюс восемь — за честность, которая редко встречается в литературе любой эпохи.

Тридцать первого марта — ровно сто лет со дня рождения Джона Фаулза. Родился в Лей-он-Си, приморском городке в Эссексе — таком скучном, что само название звучит извинительно. Городок. Море. Мальчик. Всё это потом станет сырьём для книг, которые до сих пор не отпускают.

«Коллекционер» — его дебютный роман, 1963 год — стал любимым чтением реальных маньяков. Не метафорически. Буквально: Леонард Лейк, калифорнийский серийный убийца, держал потрёпанный экземпляр рядом с клеткой для жертв. Чарльз Нг — тоже читал. Фаулз знал об этом. Молчал. Потому что автор за своих читателей не отвечает — или всё-таки отвечает? Этот вопрос он, судя по редким интервью, так до конца жизни и не решил для себя. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что остаётся после таких знаний.

Что вообще происходит в «Коллекционере»? Клерк Фредерик Клегг выигрывает в лотерею кучу денег, покупает загородный дом с подвалом и похищает девушку, которая ему нравится. Студентку. Художницу. Он её не насилует — он её коллекционирует. Как бабочек; у него и правда есть энтомологическая коллекция, и Фаулз это придумал далеко не случайно. История рассказана дважды: сначала голос Клегга — вежливый, почти обиженный, — потом дневник жертвы. И вот тут удар под дых: читатель понимает, что Клегг не монстр в привычном смысле. Он хуже. Пустой. Как резервуар без воды — и именно поэтому страшный. Зло без мотива страшнее зла со смыслом; Фаулз это понял раньше всех.

Интеллигентская Британия в шоке сидела.

Деньги от «Коллекционера» дали Фаулзу главное — время. И он написал «Волхва». Роман вышел в 1966-м, потом автор его сам переработал в 1977-м: был недоволен собой, что уже говорит кое-что о характере. Действие — греческий остров Спецес; Фаулз там действительно преподавал английский, там познакомился с будущей женой Элизабет, там и придумал всю эту историю. Английский учитель Николас попадает в психологическую игру, которую устраивает загадочный богач Кончис: театральные постановки прямо в жизни, подставные актёры, мистификации слоями — реальность расслаивается под ногами. Читатель чувствует себя так же, как герой. Вроде разобрался — и снова нет, снова ничего не понятно. Фаулз говорил: книга задумана без окончательного ответа. «Волхв» — роман-головоломка с намеренно убранной последней деталью.

Студенты любят такое. Профессора — через раз, примерно.

Главная книга — «Женщина французского лейтенанта», 1969 год. Вот где настоящий фокус. Викторианская Англия, портовый Лайм-Реджис — тот самый городок, где Фаулз потом и прожил большую часть взрослой жизни, почти затворником. Сара Вудрафф стоит на молу в шторм и смотрит в море. Вокруг — слухи, позор, история о каком-то французском офицере. Чарльз Смитсон, вполне благовоспитанный джентльмен с правильной невестой, влюбляется — и это его губит. А потом Фаулз делает то, что тогда казалось почти нахальством: предлагает три возможных концовки. Три. И прямо в тексте выходит как нарратор-персонаж — да, вот так, в ткань викторианского романа — и говорит: я не знаю, чем это закончится, я сам решаю прямо сейчас. Четвёртая стена снесена с хрустом, щепки в стороны.

Сейчас этим никого не удивишь — постмодернизм стал учебниковым. Но в 1969-м метафикция в массовом романе была заявлением. Роман продавался тиражами, которые академические критики не прощают: слишком хорошо, слишком популярно — значит, подозрительно. В 1981-м вышел фильм: Мерил Стрип, Джереми Айронс, режиссёр Карел Рейш, сценарий писал Гарольд Пинтер — не абы кто. Мерил номинировалась на «Оскар». Достаточно.

А сам Фаулз жил в доме над обрывом в Лайм-Реджисе — там, где гуляла его Сара, — и журналистов не жаловал. Редко выходил. Много читал. Переводил с французского — Перро, Клерисо. Дальнейшие романы вышли, были уважаемы, некоторые любимы. Но три первых — вот что зацепило намертво. Три удара, три попадания.

Влияние. Иэн Макьюэн называл Фаулза важным — в разных интервью, без нажима. Салман Рушди тоже. «Постмодернизм с человеческим нутром» — вот как это можно сформулировать; сам Фаулз от ярлыков морщился, считал себя прежде всего экзистенциалистом: Сартр, Камю, свобода как тяжесть, а не подарок. Это буквально встроено в каждый его текст — особенно в «Волхве», где свобода выбора оборачивается таким ужасом, что начинаешь завидовать тем, у кого выбора нет. Минут пять думаешь об этом. Или десять. Или всю дорогу домой.

Умер в ноябре 2005-го. Семьдесят девять лет. Тихо, в Лайм-Реджисе.

Сто лет — хороший повод прочитать. Или перечитать — «Коллекционер» до сих пор бьёт под дых с первых страниц; «Волхв» не отпускает неделю после финала; Сара Вудрафф, стоящая на молу в шторм, — один из самых живых женских образов в английской литературе XX века. Живее многих реальных людей, честно говоря.

Три книги. И тишина. И сто лет.

Он не давал интервью тридцать лет. Просто отказывался — молча, без объяснений, без пресс-релизов. Публика злилась. Критики шептались. Он не реагировал.

Милану Кундере 1 апреля исполняется 97 лет (посмертно, что ли — он умер в июле 2023-го в Париже, но дата рождения никуда не делась). 97 лет — и примерно столько же лет ведутся споры о том, кем он был на самом деле: диссидентом или конформистом, гением или моральным банкротом, великим европейцем или перебежчиком. Правда, как это часто бывает, немного хуже любого варианта.

Итак, факт первый — и он неудобный: Кундера был коммунистом. Не «сочувствовал», не «разочаровался потом» — вступил в партию в 1948 году, когда ему было 19, с явным энтузиазмом. Исключили его в 1950-м. Восстановили в 1956-м. Снова исключили в 1970-м — уже окончательно, после того как он осмелился поддержать Пражскую весну. Эта биография — не грязное пятно, которое пытаются скрыть биографы. Это, собственно, и есть Кундера: человек, который на собственной шкуре испытал то, о чём потом писал, — как идеология сначала обещает рай, а потом требует душу.

«Шутка» — первый его роман, 1967 год. Людвик Яхл посылает открытку подруге: «Оптимизм — опиум народа! Здоровый дух воняет идиотизмом. Да здравствует Троцкий!» Шутка. Чёрный юмор студента, который дурачится. Итог: исключение из партии, армейский штрафной батальон, перекроенная жизнь. Роман вышел в оттепель 1967-го, мгновенно стал бестселлером — и был запрещён сразу после советских танков в августе 1968-го. Кундеру вычеркнули из всех каталогов, уволили из всех университетов. Как будто его никогда не было.

Но было. Ещё как было.

В 1975-м он уехал во Францию. Не «эмигрировал в поисках лучшей жизни» — его фактически вытолкали. В 1979-м чехословацкое правительство лишило его гражданства. Кундера стал апатридом — человеком без паспорта, без Родины, без права вернуться. Зато с пишущей машинкой. И с грандиозным раздражением, которое он методично перегонял в прозу.

Потом была «Книга смеха и забвения» (1979). Странная вещь — не совсем роман, не совсем эссе; что-то посередине, с главами, которые, кажется, могут идти в любом порядке, и с автором, который вдруг вылезает прямо в текст и говорит: «Вот, кстати, про меня». Книга о памяти и её отсутствии — о том, как режим стирает неудобных людей из истории, буквально ретушируя фотографии. И о том, что забывать умеют не только режимы. Обычные люди справляются с этим ничуть не хуже.

А потом — «Невыносимая лёгкость бытия» (1984). Вот тут мир окончательно сошёл с ума по Кундере. Томаш и Тереза. Прага, 1968. Эрос и Танатос, история как задник, философия Ницше, объяснённая через постельные сцены. Звучит как пошлость? Именно это поначалу и раздражало критиков. Но Кундера делал нечто хитрое: прятал диагноз эпохи в личную историю двух людей, которые никак не могут договориться — что важнее, свобода или привязанность. Томаш хочет лёгкости. Тереза тянет его в тяжесть. Оба правы. Оба проигрывают. История смотрит на них и не комментирует.

Концепция «kitsch» у Кундеры — отдельная история, довольно жуткая. Он вкладывал в это слово не «безвкусица», а нечто точнее: потребность в мире, где дерьма не существует; умиление перед упрощёнными картинами бытия; слезливый восторг перед флагами, детьми на лугу, первомайскими парадами. Китч — это тоталитаризм чувств, отказ признавать сложность. И Кундера видел его везде: в коммунизме, в масс-культуре, в либеральных лозунгах. Никого не щадил — что раздражало всех подряд, что само по себе, в общем-то, неплохой знак.

Нобелевскую премию он не получил. Ни разу. Несмотря на слухи о бесчисленных номинациях. Версии «почему» разные — от дипломатических до личных. Но в 2008 году в эту историю влетел неприятный эпизод: чешский журнал «Respekt» опубликовал архивный документ, якобы свидетельствующий, что в 1950-м молодой Кундера донёс полиции на западного агента. Доказательства — спорные. Кундера всё отрицал. Историки спорят до сих пор. Дело не закрыто — ни в архивах, ни в умах.

Стоп.

Важный момент, который легко пропустить: даже если донос был — это не отменяет «Невыносимую лёгкость бытия». Хорошие книги пишут самые разные люди, включая людей с тёмными страницами в биографии. Это неудобно, но правда. Кундера, собственно, сам об этом и писал — о том, что человек не монолитен, что прошлое не смывается, но и не перечёркивает всё остальное. Он был живым доказательством собственных тезисов. Что само по себе — либо ирония, либо последовательность.

Последние десятилетия он жил в Париже, в Шестом округе, почти невидимо. В 2019-м ему вернули чешское гражданство — символический жест спустя сорок лет. Он принял молча. Говорили, что почти ослеп. Говорили, что писал до конца. Говорили разное — проверить было невозможно, потому что он по-прежнему никого не пускал. Умер 11 июля 2023 года. Некрологи были огромные и искренние.

97 лет. Не круглая дата — но в этом что-то кундеровское. Он бы не выбрал юбилей с нулём. Слишком очевидно. Слишком китчево.

31 марта 2026 года — ровно сто лет со дня рождения Джона Фаулза. Человека, который написал роман с тремя финалами и не объяснил, какой из них настоящий. Который посадил девушку в подвал — буквально, физически — и заставил миллионы читателей переживать за обоих: и за пленницу, и за её похитителя. Который жил в маленьком городке на юге Англии, почти не давал интервью и, судя по всему, получал от всего этого нехорошее удовольствие.

Сто лет. Хороший повод разобраться, что это вообще было.

**Деревня, война, Оксфорд и неожиданный Сартр**

Родился в Лей-он-Си, Эссекс. Небольшой приморский городок, ничего примечательного. Отец — торговец табаком, консервативный до хруста в позвоночнике. Потом — короткая служба в Королевской морской пехоте, которую молодой Фаулз, по всем свидетельствам, возненавидел всей душой: форма, приказы, отсутствие мысли как явления природы. Оксфорд, кафедра французского. Вот тут что-то щёлкнуло.

Камю. Сартр. Экзистенциализм во всей своей французской красоте — с тошнотой, с подлинностью, с невыносимой свободой выбора. Фаулз впитал это не как студент, зубрящий к экзамену, а как человек, который наконец нашёл слова для того, что у него уже было внутри. Свобода — не подарок. Выбор — не право, а проклятие. Людей, отказывающихся от обоих, он будет препарировать потом в романах с холодным энтомологическим интересом. Буквально — энтомологическим; об этом позже.

Потом — преподавание в Греции, на острове Спецес. Вот это важно.

**«Маг»: остров, игра и методичное разрушение реальности**

Греческий период стал фундаментом для «Мага» — романа, который вышел в 1965 году, потом был переписан и вышел снова в 1977-м. Сам Фаулз о нём потом говорил с раздражением: мол, молодёжная переоценённая вещь. Читатели не согласились. Ни тогда, ни сейчас.

Молодой англичанин Николас Эрфе приезжает учителем на греческий остров. Встречает загадочного миллионера Кончиса. И дальше стены реальности начинают плыть — медленно, почти незаметно, а потом всё быстрее. Кончис устраивает для Николаса целые постановки: с актёрами, гримом, историческими реконструкциями, психологическими ловушками. Где заканчивается театр и начинается что-то настоящее? Непонятно. Финал романа не объясняет ничего — буквально ничего. Читатель закрывает книгу с тем же вопросом, с которым открывал.

Это либо гениально. Либо издевательство. Скорее всего — и то и другое, что, собственно, и есть фирменный почерк Фаулза.

**«Коллекционер»: человек без нутра и банальность зла в подвале**

1963 год. Дебют. Фредерик Клегг — бухгалтер, коллекционер бабочек, человек-функция. Выигрывает в лотерею. И делает то, о чём давно думал: похищает студентку Миранду Грей. Сажает её в подвал загородного дома. Не насилует — он «влюблён». Ждёт, пока она полюбит его добровольно.

Роман написан от двух лиц: сначала — Клегг, потом — дневник Миранды. Простой ход; убийственный эффект. Клегг — не демон, не злодей с горящим взором. Он скучный. Мелкий. Серая пустота, которая называет себя любовью и не подозревает о разнице. Миранда — умная, живая, читает Сартра (привет, профессор Фаулз), спорит, пытается манипулировать в ответ. Между ними — не метр стены, а несколько световых лет внутреннего содержания.

Ханна Арендт в том же 1963 году публиковала «Эйхмана в Иерусалиме» и писала о «банальности зла» — о том, что страшнее всего не монстры, а люди без нутра, методично делающие своё маленькое дело. «Коллекционер» — художественная иллюстрация к этому тезису. Совпадение по времени? Возможно. Но что-то явно носилось в воздухе в шестидесятые.

**«Женщина французского лейтенанта»: роман, который не притворяется**

1969 год. Вот тут Фаулз сделал то, за что его до сих пор не могут простить традиционалисты и обожают все остальные.

«Женщина французского лейтенанта» — викторианский роман. С корсетами, туманными скалами, нравственным давлением на каждой странице. Лайм-Реджис, мол с волнорезом, и на нём — женщина в чёрном. Сара Вудруфф. За ней — скандал, разбитая репутация, история про французского офицера, который её бросил. Чарльз Смитсон, джентльмен, помолвлен, жизнь идёт по плану — и влюбляется, разумеется.

А потом в тринадцатой главе Фаулз останавливает повествование и говорит читателю прямым текстом: я не знаю, что будет дальше. Я не Бог. Я романист, а это принципиально другая профессия. И даёт три финала. Три. Один — в духе эпохи. Второй — горький и честный. Третий — оставим читателю, это надо пережить самостоятельно.

Метафикция. Роман, который не притворяется, что не знает о своёй романности. Лоренс Стерн делал похожее в восемнадцатом веке; Фаулз применил инструмент так, что читатель физически чувствует, как у него из-под ног уходит привычная почва. В 1981-м вышел фильм — Мерил Стрип, Джереми Айронс, сценарий Гарольда Пинтера. Стрип получила «Оскар». Роман от этого не стал хуже.

**Лайм-Реджис, тишина и добровольное исчезновение**

В семидесятых Фаулз окончательно перебрался в Лайм-Реджис. Купил дом с садом над обрывом. Стал смотрителем местного краеведческого музея — да, вот так. Писал заметки о природе, о юрских окаменелостях, о птицах. Интервью давал редко и нехотя. От Букеровской премии отказался; мол, книги — не лошади, их на скаковой дорожке сравнивать — дурной тон.

Жена его, Элизабет, умерла в 1990-м. Он написал о ней потом, в дневниках. Без красивостей, без театра. Просто: вот как было. Дневники опубликовали уже после его смерти. В 1998 — инсульт. Говорить стало трудно. Писать — почти невозможно. Умер в ноябре 2005-го, не дожив до восьмидесяти. Говорят, в последние годы сидел в саду и смотрел на море. Не жаловался.

**Что осталось**

Сто лет — это повод не праздновать, а думать.

Фаулз не основал школы, не написал манифеста, не устраивал публичных скандалов. Биография у него — никакого материала для таблоидов: ни арестов, ни изгнания, ни эффектного саморазрушения. Он просто сидел у моря и писал книги, в которых аккуратно, почти с хирургической скукой разбирал, как устроена человеческая свобода — и почему мы так редко берём на себя труд ею пользоваться.

«Коллекционер» — про то, что несвобода бывает добровольной с обеих сторон. «Маг» — про то, что реальность есть конструкт, и кто-то всегда готов построить её для вас — лишь бы вы не строили сами. «Женщина французского лейтенанта» — про то, что у каждой истории есть несколько правд, и выбор между ними не задача автора, а ваша личная проблема.

Три книги. Три ловушки. Ни одного ответа.

Сто лет, и всё ещё работает. Неплохо для человека, который терпеть не мог давать интервью.

Представьте: вы читаете книгу, в которой примерно двести страниц ничего не происходит. Буквально. Человек сидит в яме. Лопатой копает песок. Иногда смотрит на женщину. Снова копает песок. Пытается выбраться. Не выбирается. Снова копает.

И вы не можете оторваться.

Вот что делает с вами роман Абэ Кобо «Женщина в песках» — книга, которую в Японии 1962 года читали взахлёб, а Нобелевский комитет потом жалел, что не дал автору премию. Не дал, кстати. Абэ умер в 1993-м, за год до того, как Кэнзабуро Оэ её получил. Вселенская несправедливость, если верить литературоведам. Ну или просто невезение. Одно из двух.

Итак, сюжет. Ники Дзюмпэй — учитель и энтомолог-любитель, что само по себе уже странное сочетание, — уезжает на выходные в прибрежные дюны. Собирать жуков. Упускает последний автобус, соглашается переночевать в деревне. Местные жители провожают его в дом, расположенный на дне глубокой песчаной ямы. Там живёт молодая вдова. Утром Дзюмпэй обнаруживает, что верёвочная лестница исчезла. Он в ловушке. Каждую ночь жители деревни обязаны выкапывать осыпающийся песок — иначе он медленно, необратимо похоронит дом под собой. За это им платят едой и водой. Новых работников надо... откуда-то брать.

Звучит как начало фильма ужасов? Оно так и звучит. Но Абэ написал не ужасы — а роман, который потом разобрали на цитаты философы всех мастей; экзистенциалисты, структуралисты, постмодернисты, все кому не лень. Потому что в яме происходит кое-что поважнее побегов и лопаты.

Дзюмпэй пытается бежать. Раз. Другой. Третий — уже как-то вяло, без прежнего напора. В промежутках он думает. Много думает, да нет — копается, в том смысле что разгребает мусор у себя в голове, как тот же песок. О свободе: что это вообще такое, если ты теоретически можешь уйти в любой момент, но почему-то не уходишь? О смысле: зачем копать, зачем жить, зачем вообще всё это сизифово хозяйство? О женщине рядом — которая принимает своё существование как данность, без надрыва, без экзистенциального визга в четыре ночи. Просто копает. Ей нормально.

Именно здесь Абэ делает ход, из-за которого книгу до сих пор читают. Он не отвечает ни на один из вопросов. Вообще. Ни единого ответа. Дзюмпэй в конце концов получает реальный шанс уйти — лестница, вот она, воля ваша — и...

Спойлера не будет. Скажу только, что финал ощущается как кулак в солнечное сплетение. Медленный такой кулак. Который доходит через три минуты после того, как закрыл книгу и уставился в потолок.

Экранизацию сделал режиссёр Хироси Тэщигахара в 1964 году — то есть буквально через два года после выхода романа. Фильм взял специальный приз жюри Каннского кинофестиваля. Для японского кино той эпохи это было из ряда вон. Чёрно-белое, медленное, красивое до того, что начинаешь немного ненавидеть оператора. Если соберётесь смотреть — смотрите после книги, не вместо.

Абэ Кобо — это вообще отдельный случай. Рос в Маньчжурии, изучал медицину в Токио, потом бросил, писал пьесы и романы, дружил с авангардными художниками, состоял в Коммунистической партии Японии и был из неё исключён — за что именно, история предпочитает не уточнять, но звучит как биография человека, которому тесно в любой яме. Что иронично, учитывая содержание его главной книги. Абэ, судя по всему, ценил такие противоречия.

«Женщина в песках» — не роман для тех, кто хочет сюжета, динамики, экшена. Если вам нужен экшен — честный совет: идите читать что-нибудь другое. Здесь нет погонь, нет злодея с мотивом, нет любовной линии в привычном смысле, нет даже имени у главной героини — она просто «женщина», и точка. Это роман про то, как человек постепенно перестаёт понимать разницу между тюрьмой и домом. Что жутковато. Особенно потому что где-то на середине книги понимаешь: а сам-то ты понимаешь эту разницу? Точно?

Читать или нет — вот в чём вопрос, как говорится.

Читать — если хотите книгу, которая будет неудобно сидеть в голове ещё недели три. Если терпите медленное повествование и цените атмосферу больше события. Если интересна японская литература за пределами Мураками и самураев. Читать — если нравится, когда автор ставит вопросы, демонстративно разворачивается и уходит, не оставив ответов.

Не читать — если устали после работы и хотите простую историю с понятным концом. Не читать — если песок в тексте раздражает вас физически: он здесь везде, буквально в каждом абзаце, вы будете чувствовать его на зубах и в складках одежды. Не читать — если ждёте, что японская классика — это непременно что-то про сакуру, честь и неторопливые закаты.

«Женщина в песках» — это роман про то, что свобода, возможно, неотличима от её отсутствия. Неприятная мысль. Зато своя. Книга не изменит вашу жизнь и не вселит оптимизм — она просто заставит вас по-другому смотреть на собственную яму. У каждого она есть. Просто не у всех есть лопата.

Яма, кстати, остаётся.