Лента контента

Нижеследующая глава, обнаруженная на чердаке одного костромского имения между рецептом грибной настойки и прошением о снятии недоимки, по всей вероятности, относится к незавершённой девятой главе романа. Почерк — неразборчив; подлинность — сомнительна; публикация — неизбежна.

***

Он вышел. На улице было март — такой март, какой бывает в Петербурге: мокрый, серый, с ветром, от которого хочется немедленно уехать; впрочем, уезжать было некуда. (Собственно, это проблема Онегина в целом — некуда.)

Евгений Онегин шёл по Невскому.

Без цели — но с видом человека, у которого цель есть. Это важное различие. Человек без цели и без вида — бродяга. Человек без цели, но с видом — аристократ. Русская литература держится на этом различии, как Петербург — на сваях.

Он шёл, и в голове его было — нет, не пусто; пусто было бы милосердно. В голове у него было одно слово: «поздно». Татьяна сказала «поздно» — тем голосом, каким говорят вещи, которые не подлежат обсуждению. Не «может быть, поздно». Не «почти поздно». Поздно. Точка. Финита. Занавес.

И что теперь?

Вот вопрос, которого ни один поэт не задаёт своему герою, потому что поэт в этот момент уже пишет последнюю строфу и думает о гонораре. А герой — герой остаётся. Стоит посреди Невского, и моросит, и извозчик орёт «поберегись!», и надо куда-то идти, а куда — решительно непонятно.

Онегин зашёл к Талону.

Нет, стоп. Талон закрылся. (Автор забыл — столько лет прошло.) Онегин зашёл в другое заведение, название которого не сохранилось, но устрицы там были такие же, как у Талона: сомнительные.

— Шампанского, — сказал Онегин.

Человек за стойкой — ничем не примечательный, из тех, кого забываешь, ещё глядя на них, — принёс бутылку. Онегин налил. Выпил. Не полегчало. Налил ещё. Опять не полегчало. Это, вообще говоря, миф — что шампанское помогает. Шампанское помогает только от одного: от отсутствия шампанского.

Рядом сел какой-то человек. В поношенном сюртуке, с бакенбардами, с таким видом, будто только что написал что-то гениальное или собирается — и сам ещё не решил.

— Скверная погода, — сказал человек.

— Скверная, — согласился Онегин.

— Вы не из военных?

— Нет.

— И не из статских?

— Нет.

— Кто же вы?

Онегин задумался. Действительно — кто? В двадцать шесть лет он был «молодой повеса»; в тридцать — «разочарованный»; теперь ему было — сколько? Автор сбился. Тридцать один? Тридцать три? Возраст Онегина — это загадка, которую филологи решают уже двести лет и не решат ещё двести.

— Я — лишний, — сказал Онегин.

— Это как?

— Лишний человек. Есть такой тип. Скоро станет модным — поверьте.

Человек в сюртуке хмыкнул. Достал записную книжку, что-то черкнул. Онегин покосился: почерк был чудовищный, каракули, перечёркнутые слова, на полях — профиль какой-то женщины. Или, может, лошади. Трудно сказать.

— «Лишний человек», — повторил незнакомец задумчиво. — Годится. А вы, позвольте узнать, давно в этом... состоянии?

— С юности.

— И что, — незнакомец наклонился ближе, и в глазах его мелькнуло что-то такое, что Онегин принял за сочувствие, но что на самом деле было — профессиональный интерес, — и что, ничто не помогает?

— Ничто.

— Путешествия?

— Скука.

— Дуэль?

— Убил друга. Стало хуже.

— Любовь?

Онегин допил шампанское. Поставил бокал. Посмотрел на незнакомца — долго, пристально, так, как умеют смотреть только герои русских романов и уставшие собаки.

— Любовь, — повторил он. — Была. Дважды. Один раз — не заметил. Второй раз — заметил, но поздно. Это, видите ли, мой... метод: всё — вовремя, кроме главного. Главное — обязательно мимо.

— Это я могу понять, — сказал незнакомец и снова что-то записал.

Они сидели молча. За окном Петербург продолжал мокнуть — равнодушно, методично, как он делал это триста лет и будет делать ещё триста. Извозчики ругались. Дама в шляпке перебегала через лужу. Чиновник нёс папку с бумагами, прижимая к груди, как младенца.

— Знаете что, — сказал вдруг Онегин, — я, пожалуй, уеду. В деревню. Опять.

— В ту самую?

— В другую. Какая разница. Деревня — она и есть деревня. Берёзы, пруд, крестьяне. Крестьяне, пруд, берёзы. Можно в любом порядке.

— А если... — незнакомец запнулся. — А если вы там встретите... кого-нибудь?

— Не встречу, — сказал Онегин. — Я же говорю: лишний. Лишним людям не встречаются — лишние люди проходят мимо. Это наша функция. Мы — фон. Мы — тот человек в толпе, которого художник рисует одним мазком.

Незнакомец закрыл записную книжку. Посмотрел на Онегина — и в этом взгляде было что-то странное. Тёплое. Почти нежное. Так отец смотрит на сына, который наконец-то сказал правду, — даже если правда эта горькая, даже если она — про то, что всё было напрасно.

— Вы ошибаетесь, — сказал незнакомец негромко. — Вы не фон. Вы — центр. Просто вы этого не знаете. Пока.

Онегин усмехнулся.

— Вы поэт, что ли?

— Что ли, — согласился незнакомец, встал, коротко кивнул и вышел.

Онегин остался. Допил чужое шампанское (незнакомец не притронулся к своему — значит, точно поэт: поэты всегда заказывают и не пьют). Посидел. Подумал. Встал. Вышел.

Невский принял его обратно — мокрый, блестящий, безразличный. Фонари горели жёлтым. Где-то вдалеке стучали копыта по мостовой — или это сердце? Нет, не сердце. Копыта. Сердце Онегина стучало тихо, ровно — как часы, которые давно нужно завести, но всё лень.

Он пошёл домой.

А впрочем — стоп. Не домой. Свернул. Сам не понял зачем — ноги несли, голова возражала, ноги не слушали. Петербург — город, в котором ноги часто умнее головы: голова говорит «домой», а ноги выводят на Фонтанку, к мосту, к тому месту, где всё пахнет рекой и гнильцой, и фонарь качается, и тень от фонаря качается тоже, и если стоять долго — начинает казаться, что качаешься ты сам.

Онегин стоял.

Нева внизу — чёрная, тяжёлая, равнодушная. Нева не спрашивает «кто вы?» и не отвечает «поздно». Нева просто течёт. В этом есть что-то утешительное. Или нет. Онегин не мог разобрать.

Где-то за спиной хлопнула дверь. Кто-то засмеялся — женщина; смех был такой, какой бывает у людей, которым хорошо — просто, обыкновенно хорошо, без причины, без повода, потому что вечер, и весна, и кто-то рядом. Онегин не обернулся.

Он никогда не оборачивался.

Но в кармане — как он туда попал? — лежал листок. Мятый, мелко исписанный тем самым чудовищным почерком. Онегин достал его уже дома, при свече, когда камердинер ушёл и квартира затихла. Развернул. Прочитал.

На листке было:

«...Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна...
Но блаженней тот, кто вернулся
Туда, где не был никогда.»

Онегин перечитал. Ещё раз. Положил листок на стол. Задул свечу.

Темнота.

И в этой темноте — впервые за много лет — что-то шевельнулось. Не мысль. Не чувство. Что-то меньше и больше того и другого. Как зёрнышко, про которое неизвестно — прорастёт ли. Какая-то невнятная, глупая, совершенно невозможная надежда на то, что завтра — будет. И что завтра, может быть, он обернётся.

В департаменте... впрочем, лучше не говорить, в каком именно департаменте, потому что у нас нынче все департаменты перепутались до такой степени, что и сами чиновники затрудняются сказать, где они служат, — словом, в одном департаменте, спустя лет семь или восемь после известных событий, случилось происшествие, о котором стоит рассказать, хотя бы и не все поверят.

Жил в том же департаменте чиновник по фамилии Прохарчин — Иван Семёнович Прохарчин. Фамилия эта, надо заметить, не имела ровно никакого отношения к покойному Акакию Акакиевичу Башмачкину, да и сам Прохарчин был человек совершенно иного свойства: росту среднего, лицом круглый, с маленькими глазками, которые глядели на мир с тем выражением постоянного удивления, какое бывает у людей, не вполне понимающих, зачем они родились и куда им, собственно, деваться.

Прохарчин занимал ту самую должность, которую некогда занимал Башмачкин, — переписывал бумаги. Он переписывал их аккуратно, без ошибок, но и без той любви, которую питал к своему делу покойный Акакий Акакиевич. Для Прохарчина переписывание было просто работой, и он относился к ней так же, как относится лошадь к своей телеге, — тащит, не рассуждая.

И вот однажды — а именно в ноябре, в том самом месяце, который, как известно, бывает в Петербурге особенно неприятен, потому что ветер дует решительно со всех четырёх сторон сразу, чего по законам физики быть никак не должно, но в Петербурге случается с завидной регулярностью, — словом, в ноябре Прохарчин обнаружил, что его шинель пришла в совершенную негодность.

Открытие это было сделано не самим Прохарчиным — он, по природной своей ненаблюдательности, мог бы ещё целый год проходить в рваной шинели и не заметить, — а его сослуживцами, которые стали отпускать на его счёт замечания. Особенно усердствовал один молодой чиновник, недавно поступивший на службу и ещё не утративший привычки замечать чужие несчастья.

— Иван Семёнович, — сказал он однажды громко, на весь департамент, — ваша шинель, кажется, ещё при Александре Первом была сшита?

Прохарчин посмотрел на свою шинель и увидел то, чего прежде не замечал: сукно протёрлось на локтях до полной прозрачности, подкладка висела клочьями, а воротник приобрёл тот неопределённый цвет, который нельзя назвать ни серым, ни коричневым, ни каким-либо другим, известным человечеству.

Здесь автор этих строк должен сделать необходимое отступление. Иные читатели, конечно, уже заметили сходство положения Прохарчина с положением покойного Башмачкина и, быть может, ожидают, что и далее всё пойдёт по той же самой дорожке. Но жизнь, как давно известно, повторяется — однако всегда с такими вариациями, от которых делается не то смешно, не то страшно, а иногда — то и другое враз.

Прохарчин отправился к портному — не к Петровичу, разумеется, тот давно уже помер от неумеренного употребления известного напитка, — а к его ученику, портному по имени Григорий, который унаследовал от учителя мастерскую, кривой глаз и привычку заламывать совершенно несуразные цены.

— Сто пятьдесят рублей, — сказал Григорий, осмотрев шинель с тем презрением, которое портные во все времена испытывают к чужой работе.

Прохарчин побледнел. Сумма эта была для него столь же невообразима, как если бы ему предложили купить Зимний дворец со всей обстановкой. Он ушёл от портного в состоянии полного расстройства и даже забыл надеть калоши, которые оставил в прихожей.

И вот тут-то начинается самое странное.

В ту же ночь — а ночь была тёмная, мокрая, с тем мелким ледяным дождём, который в Петербурге заменяет собою все прочие виды осадков, — Прохарчин, возвращаясь домой через площадь, увидел фигуру. Фигура стояла под фонарём, и на ней была шинель. Но что это была за шинель! Даже в тусклом свете газового рожка было видно, что она сшита из превосходного сукна, с бобровым воротником, с пуговицами, которые сияли, как маленькие луны.

Прохарчин хотел пройти мимо — мало ли кто стоит ночью под фонарём в столице, — но фигура вдруг повернулась к нему, и он увидел лицо. Лицо было бледное, маленькое, с выражением чего-то жалкого и вместе с тем грозного.

— Тебе, — сказала фигура и сделала движение, словно снимая с себя шинель.

Прохарчин закричал и побежал. Он бежал, не разбирая дороги, по лужам, мимо тёмных домов, мимо будки, в которой дремал будочник, — бежал до самой своей квартиры и, ворвавшись в комнату, заперся на все замки.

Наутро он проснулся и обнаружил, что лежит на кровати полностью одетый. Это было бы не слишком удивительно, если бы не одно обстоятельство: на нём была надета шинель. Новая, тёплая, из превосходного сукна, с бобровым воротником. Та самая.

Прохарчин потрогал шинель дрожащими пальцами. Она была совершенно настоящая. Он встал, подошёл к зеркалу и посмотрел на себя. Шинель сидела на нём превосходно — лучше, чем если бы была сшита по мерке самым искусным портным. И в ту же секунду ему стало холодно. Не снаружи — снаружи шинель грела отменно, — а изнутри, откуда-то из самой глубины, из того места, где, по мнению учёных людей, располагается душа, а по мнению людей простых — находится всё, что болит.

С того дня Прохарчин ходил в новой шинели, и все в департаменте дивились и завидовали. Начальник отделения, проходя мимо, даже остановился и потрогал сукно. Но сам Прохарчин странно переменился. Он стал молчалив и задумчив, ходил, не поднимая глаз, и по ночам не мог заснуть, потому что ему казалось — нет, он был совершенно уверен, — что шинель шевелится на вешалке в темноте.

Однажды вечером, возвращаясь поздно домой, он снова увидел ту фигуру — на том же месте, под тем же фонарём. Только теперь на ней не было никакой шинели. Фигура стояла в одном мундирчике, дрожа от холода, и смотрела на Прохарчина глазами, полными невыразимой тоски.

— Верни, — прошептала она. — Мне холодно.

И Прохарчин понял — вдруг, разом, с той ужасной ясностью, которая приходит только в петербургские ноябрьские ночи, когда ветер свистит в подворотнях и фонари мигают, как больные глаза, — он понял, что должен будет отдать. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. Но отдать — непременно. Потому что ничто в этом городе не даётся даром, а то, что даётся даром, обходится дороже всего.

Впрочем, чем именно кончилось это дело, автору в точности не известно. Поговаривали разное. Одни утверждали, что Прохарчин сошёл с ума и был помещён в жёлтый дом. Другие — что он однажды ночью снял с себя шинель, положил её на мостовую и ушёл в одном мундире, и с тех пор его никто не видел. Третьи — и это, пожалуй, самое странное — уверяли, что Прохарчин по-прежнему ходит на службу, переписывает бумаги и носит ту самую шинель, только вот лицо у него стало бледное, маленькое, с выражением чего-то жалкого и грозного. Точь-в-точь как у того — под фонарём.