Лента контента

Над городом — лиловый дым,
дрожат фонарные кометы.
Я снова молод и томим
тоской несбывшейся приметы.

Снег косо падает в провал
пустых, заплаканных проспектов.
Кто звал меня? Никто не звал.
И нет ни писем, ни ответов.

В витрине — мутный огонек,
буфетчик дремлет за стаканом.
А там, где улицы поток
свернул и тает за туманом, —

Она. В мехах. И снег на ней
не тает — стынет, как корона.
Из-под опущенных бровей —
два неба. Холодно. Бездонно.

Я знаю все. Я ждал ее
сто лет, и зим, и отпеваний.
И вот — пришла. И все — вранье:
и явь, и снег, и эти ставни.

Качнулась. Скрылась. Замело
ее следы. И только эхо
шагов — да талое стекло
витрин. Да чей-то смех. Помеха.

Стою. Курю. Часы бьют шесть.
А может, семь — кому есть дело.
Метель. И в этом что-то есть
неназванное. Оробело

я поднял ворот и побрел
туда, где гасли фонари,
где день, не начатый еще,
уже сгорел. Гори. Гори.

ПОСЛЕ НЕЗНАКОМКИ

Она ушла. Стакан — не допит.
На скатерти — кольцо от дна.
И ресторанный мелкий ропот
качает — тяжко — как волна.

Ушла — и стало все обычным:
селедка, уксус, желтый чад.
И чей-то голос, безразличный,
бубнит про чей-то мертвый сад.

Я помню шелк. Я помню — что-то
еще. Но ускользает — вот —
как ускользает тень от шепота,
когда фонарь за тучу уйдет.

Нет — не за тучу. Гаснет просто.
Как гаснет все, чему — черед.
Официант (лицо — как тесто)
несет графин. И ночь идет.

Идет по улицам немытым,
по лужам, фонарям, мостам.
И я бреду — по следу стертому.
Но — верный. Верный тем следам,

которых нет. Которых не было.
Которые я сам придумал.
Но — помню: пахло чем-то — небом?
И шелком. И — туманом.

Не знаю, как назвать. Бывает —
слово есть, а рот — не тот.
Вино давно уже не греет.
Подсвечник оплывает, течет.

И каждый вечер, в час неведомый
(какой? назначенный? кому?),
я прихожу. Сажусь последним.
И жду. Один. В табачном дыму.

Она не явится. Я знаю.
Как знает тот, кто пьян давно:
наверняка. Бесповоротно.
Но стул — напротив. И — вино.

Пусть пуст стакан. Пусть скрипка фальшит.
Пусть мокрый снег идет — косой.
Я все равно — я знаю — дальше
стоит тот берег. И — покой.

И та — далекая — сквозная —
(не женщина, а — свет, а — дрожь) —
дышала здесь. Я это знаю.
А ты — не веришь? Ну и что ж.

Опять — фонарь. Опять — метель.
И тень моя длиннее тела.
Куда ведёт — бог весть — отель?
церковь? — улица истлела.

Я шёл. За мной — никто. И вдруг —
в витрине — лик. Не мой. Чужой.
Но что-то в скулах — тот же круг
бессонницы. Тот же покой

дурной — когда не спишь, а вроде
уже не бодрствуешь. Провал
между. Я в этом переходе
живу давно. Привык. Устал? —

нет, не устал. Скорее — стёрся,
как стёрся снег о фонари.
Метель швыряет в лоб вопросы,
а ты — молчи. Молчи. Смотри:

вот — ресторан. Там пьют. Там скрипка
играет что-то — не пойму.
В окне — чья шляпа, чья улыбка,
чей профиль? — всё равно кому

принадлежат эти детали.
Город сегодня — маскарад.
И все лица — из дальней дали,
где каждый — мёртв, и каждый — рад.

Я знал её.

Она ходила
вот здесь — по левой стороне.
Шуба — чернобурка — крыло —
(мне показалось — крыло) — в огне

фонарном мех отливал синим.
Она не оборачивалась. Нет.
Я шёл за ней — как шли за ними,
за теми, в чьих глазах — ответ

на всё, чего ты не спросил.
На всё, о чём побоялся.
Метель. Я шёл. Я тратил пыл
на тень. На тень — и тень рассталась

с витриной. Растворилась. Снег
запорошил, где были — ноги,
шаги, следы. Короткий век
любого следа на дороге.

Фонарь. Метель. Пустой бульвар.
И я — как самый старый опыт
зимы: ненужный, верный дар —
идти. И слушать снежный шёпот.

Незнакомка с набережной

И каждый вечер, в час назначенный —
Иль это только снится мне? —
Девичий стан, шелками схваченный,
Плывёт в туманном, мутном дне.

Она идёт — и мир колышется,
Как отраженье в полынье.
Её дыханье еле слышится,
Но отдаётся — и во мне.

Фонарь качается, раскачивает
Её огромную вуаль.
И тень её — как знак означенный —
Уходит в невскую печаль.

Кто ты? Откуда? Из какой страницы
Сошла ко мне — через туман?
Твои глаза — как две зарницы
Над обмелевшим дном Нивэн.

Ты пахнешь ветром и предчувствием,
Тебя — как музыку — не взять.
Ты — символ. Призрак. Равнодушие.
Ты — невозможная тетрадь.

И я иду за ней — по лужам,
По мостовым, по фонарям.
Но с каждым шагом — я всё глуше,
И всё прозрачней — она сама.

Она растаяла. Осталась
Лишь капля влаги на перстне.
И ночь — огромная — качалась
Над пустотой. И обо мне.

И снова — мост. И снова — ветер.
И снова — ни одной души.
Лишь кто-то — нежный, незамеченный —
Написал имя на тиши.

О, этот город! Он обманывает
И обещает — каждый раз.
Но только тьма — меня обнимает.
И незнакомка — не для нас.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

Она садится у воды бездонной,
Где ивы плачут о былом,
И взгляд её, тоской бездомной
Пронзённый, смотрит за стеклом.

И веют древними поверьями
Её упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

* * *

Но вот она встаёт — и тени
Колышутся вослед за ней,
И я, припав на обе колени,
Молюсь — но нет уже огней.

Она уходит вдоль по берегу,
Где камыши шуршат во мгле,
И я бегу — по снегу, по оберегу —
Но след её растаял на земле.

И снова вечер. Снова дачники
В аллеях бродят, пьют вино,
И снова плачут незадачники
О том, что было так давно.

А я стою у тёмной заводи,
Где отражается луна,
И жду — когда же мне доставит
Свой лик туманный — Тишина.

И вдруг — шаги! Шелков движение!
И запах странных, дальних роз!
И сердца дикое биение,
И соль невыплаканных слёз.

Она стоит — но не подходит,
Она глядит — но не на меня,
И что-то вечное уводит
Её от жалкого огня.

Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
Но где найти такое торжище,
Где продают покой — и мне?

И каждый вечер друг единственный
В моём стакане отражён,
И влагой терпкой и таинственной
Как я, пронизан и сражён.

А рядом — у соседних столиков —
Лакеи сонные стоят,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

Но я — молчу. Я жду Незнакомку.
Ей отдано всё бытиё.
И пусть судьба меня — в потёмку,
Но я узнаю — имя её.