Лента контента

В гостиной пыльной, где часы
Давно остановили бег,
Я вижу в зеркале — не сны,
А чей-то позабытый век.

Свеча горит. И в глубине
Стекла, затянутого мглой,
Чужая женщина ко мне
Плывёт с опущенной рукой.

Её лицо — как лунный свет,
Как снег на чёрной мостовой.
Она несёт с собой ответ
На мой вопрос немой, больной.

Но губы сомкнуты. Молчит.
И только шёлк её одежд
В стекле холодном шелестит,
Как шорох умерших надежд.

Кто ты? Откуда этот взгляд,
Что жжёт, как ледяной огонь?
В углу часы стоят, стоят,
И в зеркале — твоя ладонь.

Ты тянешь руку — но стекло
Нас разделяет навсегда.
Твоё столетие прошло,
Моё — уходит в никуда.

И вот — ты отступаешь в тень,
В ту глубь, где нет ни слов, ни лиц.
И снова наступает день,
И я один среди страниц.

Но знаю: ночью ты придёшь
Опять — из зеркала, из тьмы.
И снова сердце обожжёшь
Той мукой вечной полутьмы.

Пусть мир твердит, что это — бред,
Игра теней, больной мираж.
Но я храню в душе твой след,
Как тайный, невозможный страж.

В гостиной пыльной тишина.
Часы молчат. Свеча — дрожит.
И только ты, моя вина,
В стекле холодном — вечно — спит.

Весна пришла. Но не цветами —
Свинцовой невскою водой,
И над гранитными мостами
Стоит туман сырой, густой.

И город, призрачный, как прежде,
В своей предутренней тоске
Ещё хранит в себе надежду,
Как свечку тонкую в руке.

Идёт она — не та, что снилась,
Не в белом, не в шелках ночных.
Она в рассвете растворилась,
Как плач колоколов глухих.

Но я узнал её по взгляду,
По тени, что легла на снег,
По острой ледяному хладу,
Что проникает сквозь ночлег.

Петроград! Ты помнишь ль это —
Когда с Невы сходили льды,
И в окнах мартовского света
Горели бледные следы?

Тогда казалось — всё иначе,
И жизнь откроется, как дверь,
Но время шло, и мы всё плачем
По тем, кого не встретить теперь.

Весна обманчива, я знаю.
Она приходит — и уйдёт.
И я опять её встречаю,
Как путник, сбившийся в полёт.

В каналах стынет отраженье
Дворцов, застывших в полусне.
И чьё-то тихое движенье
Мерещится в ночном окне.

Она проходит мимо, мимо —
В плаще из сумрака и льда.
И сердце бьётся нелюдимо,
И гаснет в небе вдруг звезда.

Но утро будет. Будет снова
Над Петропавловкой рассвет.
И в этом городе суровом
Останется навечно след —

След той, что так и не узнала,
Что я любил, что я искал.
Она ушла. И ночь упала.
И только ветер завывал.

Весна, весна! Ты — только слово,
Пустое эхо в пустоте.
Но сердце ждёт тебя, готово
Сгореть в твоей святой мечте.

Ночь над Медным всадником

Над городом, где медный конь
В ночи летит сквозь времена,
Горит невидимый огонь —
Душа, что вечно влюблена.

И Нева чёрная течёт,
Как память, тяжкая, как бред,
И кто-то там, во мгле, поёт
О том, чего давно уж нет.

Фонарь качается, дрожа,
На ржавой проволоке лет.
И ты проходишь, не спеша,
Оставив призрачный свой след.

Твой плащ — как ночь, твой взор — как лёд,
Твой голос — Невская вода.
И конь над пропастью плывёт,
И ты уходишь навсегда.

Но я стою, стою один
У парапета на мосту,
Где каждый камень — властелин
Моей бессонной темноты.

Здесь Пётр глядит в туман густой,
Здесь тени бродят до утра,
Здесь вечер — вечность пред тобой,
Здесь ночь длиннее серебра.

И снова музыка вдали —
Не то органа, не то струн,
Как будто ангелы пришли
Глядеть на город вечных лун.

А ты? Ты — там, за гранью дня,
За поворотом фонарей,
Где ждёт безмолвная земля
Всех обречённых и царей.

И медный конь летит, летит
Над чёрной бездной городов,
И Петербург во мгле стоит —
Музей любви и мёртвых слов.

Я знаю: ты придёшь опять,
Когда туман накроет мост,
Чтоб снова сердце разорвать
И раствориться между звёзд.

Так повелось от века к веку —
Любить и плакать в тишине,
И каждому земному человеку
Своя Нева — своя вина.

А конь всё скачет в никуда,
И Пётр всё смотрит сквозь века,
И чёрная течёт вода,
И ночь — безмерно глубока.

Снежная маска: Видение на Невском

Опять метель. Опять — она.
В снегах кружится силуэт.
И вся душа озарена
Тем, что уходит в белый свет.

Она плывёт — сквозь фонари,
Сквозь вихри снежной пелены,
Как отблеск тающей зари,
Как эхо северной весны.

Я знаю: это лишь обман,
Игра снежинок и огня,
Но сердце — раненый баян —
Поёт, и мучает меня.

Куда ведёшь, о, снежный дым?
Какую тайну стережёшь?
Ты обещаньем ледяным
Мне душу режешь, словно нож.

Невский молчит. Лишь снег, и мгла,
И чей-то шаг, и тень, и взгляд.
Она прошла. Она была.
Или не шла, но час назад

Я видел: синий плащ скользил
По белизне январских плит,
И ветер голос доносил —
Тот голос, что в душе звенит.

О, Петербург! Твой зимний сон
Опять меня ведёт во тьму,
Где каждый камень — колдовской поклон,
Где всё не то, чем кажется уму.

В твоих проспектах — лабиринт,
В твоих мостах — дорога в ночь.
И синий ангел или финт
Летит, чтоб снова превозмочь

Мою усталость, мой покой,
Моё желанье быть как все.
Она зовёт меня рукой,
Как звёзды — по небесной полосе.

И я иду. И нет дорог.
И только снег летит в лицо.
Но знаю: этот зов — залог
Той встречи, что замкнёт кольцо.

Кольцо метелей, вьюжных дней,
Кольцо тоски и забытья.
Но в центре — образ всё нежней,
Светлее, чем душа моя.

Она уходит. Тает след.
И фонари гасит февраль.
Но в сердце — негасимый свет,
И снежная ночная даль.

Пусть это сон. Пусть это бред.
Пусть Невский спит, укрыт зимой.
Но я несу её портрет —
Невидимый — к себе домой.

И там, у лампы, в тишине,
Когда метель утихнет вдруг,
Я буду видеть: в глубине
Она стоит — мой свет, мой друг.

Мой враг, мой ангел, мой обман,
Моя снежинка, мой огонь.
И снова — ледяной туман,
И снова — тянется ладонь...

Ночь над Петербургом

Над городом ночь опустилась, как тень,
И фонари дрожат в тумане.
Мне снится опять этот прошлый день,
Когда ты пришла на свиданье.

Нева под мостами течёт, как судьба,
Неслышно, во мраке, незримо.
И чья-то далёкая стынет мольба
В пространстве ночном, пилигримом.

Я вижу: проходит Прекрасная Дама
В плаще цвета крови и ночи.
Её силуэт — как ожившая драма,
И синие, вечные очи.

Она не оглянется, нет, никогда —
Лишь шёлк прошуршит по граниту.
А я остаюсь, и над нами — звезда,
Как рана, как память, как свита.

О город мой странный! Твои острова —
Как сны, что приходят под утро.
Твои переулки — как чьи-то слова,
Произнесённые мудро.

Здесь каждая арка — ворота в иной,
Потусторонний, неведомый мир.
Здесь ветер — не ветер, а голос ночной,
И каждый фасад — ветхий кумир.

И вот на мосту я стою, как всегда,
И жду — но чего? — я не знаю.
Проходят века, пролетают года,
А я всё стою и мечтаю.

Мечтаю о ней, о неведомой той,
Что мне никогда не откроет
Свой лик, затаённый под чёрной фатой,
Что сердце моё беспокоит.

Туман поднимается с чёрной воды,
И звёзды плывут над Невою.
Я слышу шаги — это чьи-то следы,
Иль это игра с тишиною?

О, Петербург! Ты — видение, сон,
Мираж над болотами топкими.
Ты — призрак эпох, ты — столетий разгон,
С мостами своими и тропками.

И если умру я — вернусь я сюда,
На эти гранитные плиты.
Где вечно горит над Невой та звезда,
Где тени от мира не скрыты.

Где ты, моя Дама, проходишь во мгле,
В плаще цвета ночи и крови.
И я остаюсь на гранитной земле —
Твой рыцарь, твой пленник, твой воин.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

Она садится у воды бездонной,
Где ивы плачут о былом,
И взгляд её, тоской бездомной
Пронзённый, смотрит за стеклом.

И веют древними поверьями
Её упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

* * *

Но вот она встаёт — и тени
Колышутся вослед за ней,
И я, припав на обе колени,
Молюсь — но нет уже огней.

Она уходит вдоль по берегу,
Где камыши шуршат во мгле,
И я бегу — по снегу, по оберегу —
Но след её растаял на земле.

И снова вечер. Снова дачники
В аллеях бродят, пьют вино,
И снова плачут незадачники
О том, что было так давно.

А я стою у тёмной заводи,
Где отражается луна,
И жду — когда же мне доставит
Свой лик туманный — Тишина.

И вдруг — шаги! Шелков движение!
И запах странных, дальних роз!
И сердца дикое биение,
И соль невыплаканных слёз.

Она стоит — но не подходит,
Она глядит — но не на меня,
И что-то вечное уводит
Её от жалкого огня.

Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
Но где найти такое торжище,
Где продают покой — и мне?

И каждый вечер друг единственный
В моём стакане отражён,
И влагой терпкой и таинственной
Как я, пронизан и сражён.

А рядом — у соседних столиков —
Лакеи сонные стоят,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

Но я — молчу. Я жду Незнакомку.
Ей отдано всё бытиё.
И пусть судьба меня — в потёмку,
Но я узнаю — имя её.

На Невском камни спят, как мёртвые века,
И в каждом — отзвук чьих-то голосов.
Я слышу: Пётр, Екатерина, облака
Перемешались с памятью дворцов.

Вода каналов — чёрная смола,
Где отражаются мосты и шпили.
Империя отсюда начала
Свой путь — и мы её не отпустили.

Гранит державный, холоден и сер,
Хранит в себе дыхание столетий.
Вот здесь когда-то проходил Гомер
Под видом нищего — и были дети,

Что за копейки пели у ворот
Про славу, про величие, про горе.
А ныне — только ветер у высот
И равнодушный взгляд балтийской хмори.

Архитектура — застывший крик
Об идеальном мире, недоступном.
Каменотёс свой выточил язык
И замолчал — молчаньем неподкупным.

Колонны Казанского собора —
Как строй солдат, уснувших на века.
Они стоят без ропота, без спора,
И над Невой плывут едва-едва облака.

Я знаю: этот город — не для нас,
Он создан для империй и видений.
Мы — только тени в предрассветный час,
Мелькнувшие меж каменных ступеней.

Но есть в граните тайная струна,
Что отзывается на голос человечий.
И если ночь особенно темна —
Ты слышишь: камни говорят о вечном.

Они поют о том, что красота
Сильнее смерти, времени, забвенья.
И Медный всадник — точка, запятая —
В великой книге нашего падения.

Петрополь, Петербург, Петроград —
Три имени для города-химеры.
Он смотрит в воду пристально, назад,
Где тонут отражения и веры.

А я иду по набережной, где
Фонарь качается, как маятник столетий.
И в каждой трещине, в каждой звезде —
Вопрос, на который некому ответить.